Конечно, это был пробный шар, зондаж! Советский Союз стремился оттянуть войну. Красная Армия перевооружалась и была недостаточно подготовлена к войне. Об этом знали партийные и государственные деятели и, конечно, военные. Но это могли знать и немцы. Для этого у них существует абвер. А скрыть перевооружение огромной армии трудно, почти невозможно.

Советская сторона, напечатав сообщение ТАСС, надеялась получить успокаивающий, желательный для нее ответ, но не получила его.

Каждый вечер Пантелей Афанасьевич приникал к старенькому приемнику СИ-225. Когда садилось солнце, наступали сумерки и все собирались под шелковицей на вечерние чаепития, Пантелей Афанасьевич быстро выпивал свою чашку, поднимался в дом и включал приемник. Берлин молчал. Не то чтобы молчал. В установленное время знакомый дикторский голос после фанфар произносил: «Главная ставка фюрера сообщает…» Но в этих сообщениях ни разу даже не упоминалось о заявлении ТАСС, будто его не существовало. Какой вывод можно сделать из этого? Гитлер решил поиграть на нервах? Попугать?

Это молчание могло означать и другое: Гитлер не дает себе даже труда солгать, обмануть общественное мнение, как это он делал уже не раз. Военная машина уже запущена, ее нельзя остановить. Война должна начаться со дня на день…

Те, кто ехал в вагоне, говорили о войне. Но какой будет эта война, этого не знал никто. Никто не мог знать меры трагедии, которая уже началась на западных границах страны. Многие из тех, что ехали вместе с Путивцевым, через месяц-два столкнутся с этой трагедией лицом к лицу. Они будут ходить с винтовкой в контратаку против немецких танков, ночами пробиваться из окружения, неся на самодельных носилках тяжелораненых. Их путь на восток, в глубь страны, можно будет проследить по холмикам из свежевырытой земли. На этих холмиках еще не будет ни обелисков с фанерными звездами, ни фамилий… Только холмики.

Меру трагедии сорок первого года не мог представить себе и кадровый военный комбриг Путивцев. Он знал лучше других, что представляет собой Германия. Бывал на немецких авиационных заводах, летал на немецких самолетах. Но подлинные размеры бедствий, обрушившихся на страну, и перед ним станут вырисовываться только по прибытии в Москву.

25 июня утром Путивцев был уже в научно-исследовательском институте ВВС. Он надеялся, что именно отсюда ему быстрее удастся попасть на фронт. Полковник, заместитель директора института, который знал Путивцева много лет, не мог скрыть своей подавленности, не мог скрыть горькой правды от старого товарища, которому доверял:

— Почти вся авиация Западного особого военного округа погибла в первый же день войны на аэродромах. Немцы сожгли около тысячи наших машин. Батюков застрелился… Супрун сейчас поехал к товарищу Сталину с предложением сформировать из летчиков-испытателей шесть авиационных полков…

Известие о смерти Батюкова поразило Путивцева. Батюков был не из тех людей, которые легко впадают в отчаяние. За годы совместной службы Пантелей Афанасьевич хорошо узнал своего непосредственного начальника.

Внешняя уверенность в себе, представительный вид, командирский голос, дисциплинированность — все это было у Батюкова. Была у него еще одна черта, которая нравилась некоторым военачальникам: он умел внимательно слушать, соглашаться, даже угадывать мысли вышестоящих командиров и с присущим ему рвением проводить эти мысли в жизнь. Чего ему всегда не хватало — это самостоятельности в решениях. Просто это было не дано ему природой. Именно поэтому бывший командующий ВВС страны командарм второго ранга Алкснис держал его на вторых ролях — комкор Батюков всегда был заместителем. Это не нравилось комкору, и скрытая вражда прорвалась тогда на собрании в Наркомате обороны.

Самостоятельную должность — командующего авиацией Западного особого военного округа — Батюков получил незадолго перед войной.