В квартире у Щаренского было по-казарменному чисто — женской руки не чувствовалось.

— Асю я месяц назад в Ленинград отправил, — пояснил Щаренский. — Положение на границе сам знаешь какое: сидим как на бочке с порохом. Ну а твои как? Ксеню и Володю не собираешься взять к себе?

— Куда? Не знаю, какое получу новое назначение. Да и Тихон Иванович держит ее там.

— Кто это, Тихон Иванович?

— Отец Ксени, мой тесть.

— Что с ним?

— Умирает старик. В январе его видел. В чем только душа держалась, а вот, на удивление врачам, протянул еще полгода.

— А разве за стариком некому присмотреть? У Ксени ведь много сестер.

— Сестер много, а за умирающим смотреть некому.

— В последний раз я видел Ксеню в тридцать восьмом, когда она приезжала ко мне… Мы не виделись лет семь, а она нисколько не изменилась. Красавица…

Михаил Путивцев промолчал.

— Она, конечно, говорила тебе, что приезжала ко мне? — спросил Щаренский.

— Говорила.

— Я давно хочу потолковать с тобой, Михаил, но не знаю, с чего начать! Поймешь ли ты меня?!

— А я тебя понял…

— Нет, я вижу, ты понял меня не так. Ты не знаешь всего. Я ведь бился в ту самую стену, пытался проломить ее, но не смог….

— Ты будто оправдываешься передо мной. Ты же сам говоришь, что не смог…

— Чувствовать свое бессилие, когда творится несправедливость, отвратительно! — сказал горячо Щаренский.

— Незачем сыпать соль на старые раны, у тебя и новые есть…

— Я так и знал, что ты щадишь меня, — перебил Щаренский. — Знаешь о моей болезни и щадишь…

— Разговор у нас с тобой, Михаил Осипович, какой-то не тот пошел. Отпущение грехов — это дело попов. А я не поп, а ты не кающийся грешник.

— А ты стал жесткий.

— Ну вот, теперь я жесткий. То щажу тебя, то жесткий… Ты замечал, что щенки всегда бывают доверчивыми, ластятся к каждому прохожему. Иной погладит, а иной и сапогом под брюхо даст. За что? За ласку да доверчивость. Получит щенок по брюху раз, второй, третий — и доверчивости больше нет. Вот и я, как тот щенок… Был щенком, а теперь уже нет…

— Присказка интересная… А помнишь, какими мы были во Владикавказе: искренними, горячими, чистыми…

— Тебя снова потянуло, Михаил, на душеспасительные беседы…

Щаренский после этих слов немного повеселел: Путивцев назвал его, как раньше, Михаилом.

— Да, Миша, ты прав. В последнее время я стал много морализировать, — согласился Щаренский. — Хочется прожить свою жизнь высоко, чисто…

— А ты не думай об этом, ты живи, — посоветовал Путивцев.

— Я стараюсь, но как все-таки живучи в человеке два начала: высокое и низкое… Я, например, очень люблю Асю, и ты это знаешь. Но почему я отправил ее в Ленинград? Конечно, она давно не видела своих родителей, конечно, мне спокойней, когда в такое тревожное время она в Ленинграде — это все человеческое, высокое, но к нему примешивается и низкое. Ревность. Я ревную Асю. Ревную к молодому парню, к младшему командиру, который часто бывает в нашем доме. Помнишь, как мы во Владикавказе спорили о ревности: пережиток ли это буржуазного строя? И казалось бы, чего мне ревновать, дни мои сочтены, а я вот ревную… Низко!

— Но почему же — низко? Нормальное человеческое чувство.