— Олл райт. Я сейчас заеду за тобой, Юрас.

— Поедем двумя машинами?

— Зачем? Можно на моей.

Брэндэндж, подъехав к Тополькову, посигналил.

Топольков запер дом, прошел садом, любуясь молодой завязью яблонь. И подумал о Маше: «Яблоки кислые. Как раз то, что нужно Маше…»

— Хочешь посидеть за рулем, Юрас? — спросил Брэндэндж.

Езда за рулем доставляла Тополькову удовольствие. У Брэндэнджа была новенькая «БМВ». Машина, послушная каждому его движению, легко бежала по автостраде.

Мягко шуршали шины по асфальту. Слева и справа мелькали красночерепичные крыши фольварков, окруженных зеленью яблоневых садов. Дорога была чисто прибрана: ни клочка бумаги, ни окурка.

Брэндэндж швырнул потухшую сигарету в раскрытое окно.

— Меня тошнит от этой немецкой чистоты, — сказал он. — Я человек чистоплотный. Но, по-моему, всему есть предел.

Миновав Гюстров, «БМВ» через полчаса домчалась до Ростока. От Доберанерплац Топольков свернул влево, мимо завода «Нептунверфт», к «Мариене». Уже около самого завода Юрий Васильевич сделал еще поворот налево — через железнодорожный переезд — и направо, дорога вывела их напрямую на Варнемюнде. Их путь лежал мимо заводского аэродрома. Несмотря на субботний вечер, то и дело со взлетной полосы поднимались «Хейнкели-111».

— Вот оно — чрево войны! — кивнув в сторону завода, сказал Брэндэндж.

В Варнемюнде Топольков и Брэндэндж остановились в разных отелях. Топольков выбрал маленький отель на Кирхенштрассе. Хозяева были ему знакомы и брали небольшую плату за ночлег. Брэндэндж остановился в отеле побогаче.

— На ночь я хочу взять девочку, Юрас. А завтра в девять обязательно встретимся на пляже.

— О’кэй, — сказал Топольков.

Брэндэндж пересел за руль, «БМВ» рванулась с места и исчезла за поворотом.

Оставив чемодан в своей комнате, Топольков пошел побродить по городу. Стоял тихий летний вечер, а окна отелей и пансионатов в большинстве своем были закрыты, зашторены. Только у самого пляжа в нескольких отелях окна были настежь, и оттуда доносились музыка и голоса.

Сам пляж широкой желтой полоской тянулся от мола на запад. Солнце висело еще довольно высоко, но на пляже тоже людей почти не было.

Оживленно было только в рыбачьей гавани. Пахло рыбой, мокрыми снастями, смолой.

— Сегодня хорошо идет салака, нам не до отдыха, — сказал рыбак, когда Топольков заговорил с ним.

Юрий Васильевич зашел в пивную на набережной. Ему нравились эти пивные: маленькие, на несколько человек, уютные.

— Ейн маль биер. (Один раз пиво. Одно пиво.) — Сел в угол на деревянную скамью и стал читать надписи, которые по разрешению хозяина делали местные рыбаки на деревянной стене. Надписи были разные: житейско-философского характера, шуточные, назидательные. Большинство из них было сделано на платдойч (северонемецком наречии). Юрию Васильевичу помогал английский, он читал платдойч без труда. Ему понравилась надпись: «Счастлив тот, кто обладает чувством юмора». Тут же была сделана приписка: «И не утратил его в наши дни…»

«А я вот, кажется, утратил чувство юмора и потому несчастлив…» И снова мысли о Маше, о причинах ее молчания овладели им. Он расплатился и вышел, но эти мысли не покидали его весь вечер и долго не давали ему заснуть.

Около шести часов утра его разбудил хозяин отеля, бородач лет шестидесяти, бывший рыбак.

— Вас спрашивают внизу. — Вид у хозяина был неприветливым, и он почему-то все время отводил глаза в сторону.

Внизу, уже одетый, стоял Брэндэндж.