Внизу, уже одетый, стоял Брэндэндж.

— Юрас, кажется, началось… — сказал он. — Германские войска перешли границу твоей страны.

— Откуда ты знаешь?

— Мне позвонили из Берлина.

Новость была такой, что у Тополькова мурашки побежали по спине.

— Я сейчас, мигом!

Он вбежал наверх, быстро собрался и вернулся вниз. В машине работало радио. Топольков сразу узнал голос Геббельса. Министр пропаганды зачитывал правительственное заявление, в котором говорилось, что русские исподтишка готовили удар по Германии. «Только прозорливость фюрера спасла немецкий народ от гибели — Германия нанесла упреждающий, превентивный удар…»

Тяжело стало на душе. Невыносимо. Юрий Васильевич снова подумал о Маше: «Только бы она не выехала…»

— Что ты хочешь от наци, Юрас, — наконец услышал Топольков голос Брэндэнджа. Он и раньше что-то говорил, но Юрий Васильевич, занятый своими мыслями, как бы отключился от всего и понял смысл только последней фразы: — Что ты хочешь, Юрас, от наци… Это бандиты с большой дороги…

— Где у тебя Москва?.. Давай поймаем Москву!

Брэндэндж одной рукой управлял машиной, другой стал крутить ручку настройки. Москву удалось поймать не сразу. Но вот он… голос далекой Родины…

«Хорошие вести поступают с южных полей нашей страны. Сотни тракторов и комбайнов вышли на поля Кубани и Дона, чтобы собрать богатый урожай нынешнего года. В Большом академическом театре Советского Союза сегодня состоится спектакль «Лебединое озеро», — говорил диктор.

— Что за черт! Война ведь…

— Ничего удивительного, Юрас, — сказал Брэндэндж. — Пока машина раскрутится…

Лондон передал короткое сообщение о нападении гитлеровцев на Советский Союз. В сообщении также говорилось, что сегодня в палате общин выступит премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль.

В двенадцать часов Топольков и Брэндэндж услышали заявление Молотова:

«Сегодня в 4 часа без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну… Это неслыханное нападение произвело, несмотря на то что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия договора…»

Уже подъезжая к Берлину, Топольков поймал Лондон и услышал характерный голос английского премьер-министра.

Черчилль говорил немного в нос, с придыханием:

«За последние 26 лет не было более последовательного противника коммунизма, нежели я. Я не возьму ни одного своего слова, сказанного против коммунизма, но сейчас я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли… Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся — да, ибо бывают времена, когда молятся все, — о безопасности своих близких… Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства существования с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина… Я вижу также серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся, подобно тучам ползущей саранчи. Я вижу в небе германские бомбардировщики и истребители с еще не зажившими рубцами от ран, нанесенных им англичанами, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, более легкую добычу…»

— Да, Юрас, заварилась большая каша… Вряд ли и мы, Америка, устоим в стороне. Это мировая война! — сказал Брэндэндж.

Топольков молчал. Давно уже он ощущал, чувствовал приближение войны.