– Не стоит, мадам. Она боится чужих людей.

Не слушая, Анриетта плюхнулась на свободный стул и, вынув из ридикюля конфету, протянула Маше.

– Я вовсе не хочу пугать малютку, но от конфеты она не откажется, правда, крошка?

– Я же сказал: не стоит! – почти закричал мужчина.

«Боится, что девочка заговорит по-русски», – догадалась Анриетта и умоляюще сложила руки.

– Простите, месье! Просто я тоже мать и люблю свое дитя! К сожалению, я так редко вижу свою Клоди! Позвольте мне просто угостить вашего ребенка! Я не сделаю ей ничего плохого!

– Если вы не отстанете, я вызову жандармов, – прошипел, наклонясь к ней, мужчина.

– Жандармов? – округлила глаза Анриетта, прекрасно понимая, что ничего подобного он не сделает. – Да что же вы им скажете? Я, кажется, у вас ничего не прошу! Где написано, что нельзя угостить ребенка конфетой? Неужели вы собираетесь сдать жандармам несчастную мать за такой пустяк? Если меня и можно за что-то порицать, так только за то, что я редко навещаю свою крошку.

При этих словах «несчастная мать» разразилась рыданиями. На обливающуюся слезами женщину стали оборачиваться. Дело принимало неприятный оборот, и Гросицкий решительно встал. Маша при этом съежилась и закрыла лицо руками.

– Прошу вас оставить нас с дочерью в покое, мадам, – заявил он, нависая над докучливой бабой.

– Да за что же вы меня гоните! – патетически ломая руки, воскликнула Анриетта.

Увлекшись препирательствами, Гросицкий подошел к ней, выпустив из виду девочку.

Увидев, что Маша осталась одна, а Гросицкий стоит к ней спиной, Анна, прятавшаяся за стойкой, быстро подошла к дочери, обхватила маленькое тельце, зажала ей рот и, шепнув: «Молчи, Маша», кинулась к выходу.

Она успела пробежать с десяток шагов, когда кто-то из посетителей кафе ахнул и указал на нее Гросицкому с криком:

– Ребенка похитили!

Стремительно обернувшись, тот выхватил из кармана пистолет и выстрелил в сторону бегущей прочь Анны. Пуля пролетела мимо и ударила в одну из колонн. Второй выстрел должен был угодить прямо в цель, но Анриетта изо всех сил ударила по руке с оружием, а потом всем телом навалилась на стрелявшего, крикнув:

– Скорее!

Растерянность Гросицкого длилась не более пяти секунд, затем он сбросил с себя Анриетту и кинулся, чтобы поднять упавший пистолет.

Анна поняла, что счет идет на мгновения. Сколько их у нее? Три? Или всего два? Достать оружие и выстрелить не успеет.

Пусть.

Она выпустила Машу и толкнула ее за колонну, а в следующий миг повернулась, закрывая девочку собой.

Гросицкий поднял оружие.

Дальнейшее она видела, как в замедленном фильме.

Выстрел прозвучал, но откуда-то сбоку. В руке Гросицкого дрогнул пистолет. Он попытался нажать на спуск, но не смог. Грянул второй выстрел, и Гросицкий зашатался, стараясь удержаться на ногах. Третий выстрел опрокинул его навзничь. На секунду все стихло, а потом справа и слева побежали люди, жандармы и почему-то собаки с волочащимися за ними поводками. Откуда-то появился Яков и направился к бегущим навстречу жандармам. Кряхтя и ругаясь, стала подниматься Анриетта. Громко заплакала Маша.

Ее плач привел Анну в чувство. Она кинулась к дочери и крепко прижала ее к себе, покрывая поцелуями грязное бледное личико.

– Все хорошо, Машенька, все хорошо. Мама здесь, с тобой, – шептала она, оглядывая девочку с головы до ног.

Эти несколько мгновений она не смотрела туда, где находился Гросицкий, поэтому не увидела, а только услышала: раздался чей-то крик, топот ног…

Инстинктивно, не пытаясь даже понять, что происходит, Анна повалила Машу на пол и развернулась навстречу опасности, доставая пистолет.

На этот раз она успела – потому что Гросицкий слабо двигал правой рукой и оружие держал нетвердо.