Штопка пересекала двор, а вокруг нее с лаем бегал еще один член их семьи - Чак Норрис Второй, золотистый ретривер, в просторечии Чак. Первым заметил хозяина, конечно, пес. Он перевернулся в прыжке и с бешеной скоростью помчался навстречу хозяину. Коричневые уши-лопухи взлетали при каждом его прыжке, хвост крутился, как пропеллер, а собачье лицо - его никак мордой не назовешь! - при этом выражало смесь нетерпения со счастьем. Счастьем быть рядом с Дмитрием.

    Лицо Штопки тоже немедленно озарилось улыбкой. И Дмитрий в который раз ощутил, как он любит эту ее улыбку.

    Пока Чак, отпраздновав встречу с хозяином, вынюхивал вокруг них дворовое пространство, узнавая все собачьи новости, которые произошли с часа последней прогулки, они стояли рядом, касаясь друг друга руками, а потом медленно пошли в свой подъезд.

    После звонка сестры Дмитрий сумел еще раз оторваться от дел, и о том, что они с Глебом придут, Лена знала.

    -  А я яблочный пирог испекла, хочешь попробовать, пока он теплый? - Они, обнявшись, ехали в лифте. - Смотри, Чак опять волнуется.

    -  Ревнует, - объяснил Дмитрий. - Только непонятно кого к кому.

    -  Да он и сам до сих пор не вычислил, кто из нас - настоящий хозяин, а кто - просто так, приложение.

    Крошечного Чака Елена принесла как раз в те дни, когда только образовывалась их семья. И, перечеркивая все книги по собачьему воспитанию, Чак Норрис Второй так и не остановился на ком-то из них как на единственном хозяине, он стал считать их обоих одинаково любимыми. Это было особенно видно, когда они выходили втроем, а потом Лена и Дмитрий расходились в разные стороны. Но так они поступали редко, потому что для Чака это было жестоким испытанием. Он страдал настолько сильно, что, подергавшись то в одну сторону, то в другую, садился и принимался выть, словно по покойнику, а потом от несчастья терял сознание и падал на землю.

    У дверей Штопка нежно провела ладонью по щеке мужа, ткнулась носом куда-то в шею и сказала:

    -  Какой же ты усталый! Ты когда-нибудь переловишь всех этих мерзких бандитов?

    Дмитрий не успел ответить, как лифт снова остановился на их этаже и из него вышли Агния с Глебом.

    -  А мы вас видели, - сказала Агния, - вы как раз в дом входили.

    В руках у Глеба были торт и роза, которую он церемонно вручил Штопке, а сестрица держала полиэтиленовый мешок с чем-то тяжелым. Шампанское, догадался Дмитрий.

    -  Привет, именинничек, - сказала Агния, прикоснувшись губами где-то в районе виска. - У вас поесть-то найдется? Так есть хочется, с утра весь день как загнанная лошадь… Опять же голодала…

    Сколько Дмитрий помнил свою старшую сестру, она каждое утро давала себе клятву воздержания от пищи, а к вечеру сраженная голодом съедала все, что попадалось под руку. Отчего-то лет с пятнадцати сестрица стала считать себя безобразно толстой. И даже, тогда еще были живы родители, обходила зеркала, повернувшись к ним спиной, чтобы не видеть своего отражения.

    Она и на самом деле была слегка полновата, но только слегка, не больше. Хотя в паре с тощим длинным Глебом Пуришкевичем они выглядели забавно.

    Оказывается, Штопка уже успела накрыть к их приходу стол, и пока Дмитрий наливал воду в длинную узкую вазу и подрезал стебель розы, чтобы цветок лучше смотрелся посреди стола, Глеб успел открыть бутылку шампанского.

    -  За тебя, дорогой брат, - сказала Агния, - ты единственный мой родственник, и пусть сгинут все твои маньяки!

    -  А я-то как мечтаю об этом! - поддержала тост Штопка,

    -  Дмитрий Евгеньевич, Агния сказала мне, что вы опять ловите маньяка, это правда? - спросил Глеб, с ужасом посмотрев на грандиозную порцию фруктового салата, положенную ему на тарелку.