Дед что-то прикидывает в голове.

— Слушай, а ведь ты прав. Там должен быть велосипед целиком. Я катался на нем в твоем возрасте. Достанем, но сперва отмоем тебя.

— Хорошо, только сделаю одно дело. — Прохожу мимо деда.

— Какое такое дело? — спрашивает он.

— Да так. Пока, увидимся, — машу я Лизе рукой и бегу через сад к крыльцу.

Промчавшись по коридору, залетаю к себе в спальню, закрываю дверь и ищу укромное место, где можно спрятать листовку. Под матрасом — слишком очевидно. В ботинок? Или за шкаф? Или под подушку?

Пока я выбираю тайник, в голове появляется призрачный голос.

Выкини ее.

Лезу в карман и трогаю сложенную бумажку.

Выкини ее.

Не выкину, оставлю. Даже не из-за содержания, а потому, что мне дала ее Лиза. Взять и выкинуть листовку, которую подруга берегла специально для меня? Разве так можно?

Выкини ее.

Достаю бумажку из кармана. Передо мной комод, где мы со Стефаном храним белье и скудные пожитки, которые привезли с собой. Над ним висит на гвоздике зеркало. Оттуда смотрит на меня отражение, бледное, с наливающимся синяком под глазом. Касаюсь красной, воспаленной кожи и вздрагиваю.

Папа смотрит на меня с фотографии.

— Куда спрятать листовку? — спрашиваю я у него.

И словно он мне ответил, я вижу идеальный тайник прямо рядом с ним. На комоде стоят книги. Я выстроил их по размеру, поменьше — слева, самые большие — справа.

Отодвигаю папину фотографию, свой серебряный значок, и достаю одну из книг. С обложки на меня сурово смотрит фюрер, а на алом флаге вьются белые буквы: «Майн кампф».

Я умолял родителей купить мне книгу фюрера, но они заявили, что я не смогу ее читать. Пришлось накопить самому, выполняя мелкие поручения для соседей. Как я гордился, когда шел из магазина. Но мама с папой оказались правы. Я не смог ее читать. Книга оказалась слишком сложной. И скучной.

У фюрера на обложке черные блестящие волосы и аккуратные усики. В темных глазах читается упрек. Будто он меня видит. Даже если он не прав, затеяв эту войну, он смотрит через фотографию прямо ко мне в комнату, и видит, как я стою перед его нечитаной книгой с листовкой, сброшенной с английского бомбардировщика.

— Ой, замолкни, — шепчу я. Потом разворачиваю листовку и прикладываю к обложке, чтобы оценить новый образ фюрера.

В ярком свете, льющемся из окна, проще разглядеть гору трупов у ног Гитлера. Солдат на переднем плане лежит лицом ко мне. Рот распахнут в немом крике. Глаза его мертвы. Тело скручено, пулемет вывалился из рук и лежит рядом.

Он похож на папу. Художник мог рисовать его с моего отца. Лишь встряхнув голову и протерев глаза, я приглядываюсь и понимаю, что это не папа. Это безымянный солдат, лежащий замертво у ног фюрера.

Гитлер убивает ваших отцов.

Долго изучаю этот рисунок. Он словно засасывает меня. Ноздри чуют пороховой дым, густыми облаками висящий над полем боя. Кожа ощущает жар пламени. В ушах стоит грохот танков и крики умирающих. Это не славная битва, о которых нам рассказывали, это жуткий, жуткий кошмар бессмысленной смерти.

— Карл?

Голос вырывает меня из пучины мыслей.

— Карл?

Лишь услышав, что дед поднимается по ступенькам, нахожу в себе силы выбросить эти видения из головы.

— Карл?

— Иду, — отвечаю я, но в горле пересохло, и слов не разобрать. Надо спрятать листовку. Ее не должны у меня найти.

— С тобой все хорошо?

Прочищаю горло.

— Да, иду.

Дед почти поднялся на этаж. В любой миг он может войти сюда.

Складываю листовку пополам. Пальцы дрожат и не слушаются.

Дед все ближе.