Вспоминаю, как Стефан орал на меня. Дед явно замечает, до чего мне от этих мыслей паршиво.

— Ты не виноват. То, что одного человека печалит, другого злит. Разные люди по-разному реагируют.

Жду, пока он объяснит подробнее.

— Когда ты думаешь о папе, что ты чувствуешь?

Зажмурившись, я пытаюсь унять тяжесть в груди. Это как боль, которая не проходит. Она всегда внутри, даже если я ее не замечаю. Когда мы гуляем с Лизой, я не думаю о ней, но едва что-то напомнит о папе, и боль мигом накрывает с головой.

— Мне очень грустно, — говорю.

Дед кивает.

— У мамы иначе. Она чувствует себя больной.

— Но ей сейчас лучше.

— Да, и это здорово. — Дед грустно улыбается. — А Стефан злится. Он хочет найти виноватого в том, что случилось с папой.

— Ты хочешь сказать, что он обвиняет фюрера?

Дед, подняв бровь, смакует эту мысль.

— Твой брат не очень-то жалует фюрера. Как и его отец, и…

— Папа тоже не любил фюрера?

Дед вздыхает:

— Может, лучше сейчас не поднимать эту тему? Мы говорим про Стефана, и почему не надо посвящать его в твои злоключения. Видишь ли, Карл, он может натворить бед. Помнишь, как он лез во все неприятности у вас в городе? И как его забрали за драку? Вот, будет то же самое, только времена сейчас другие, и последствия могут быть куда страшнее. Стефан не врал, когда говорил, что люди из лагерей не возвращаются.

— Как папа Лизы?

— Да.

— А герр Финкель?

— Не знаю. Вполне возможно. — Дед качает головой.

— Но как инспектор Вольф может так жестоко обращаться со знакомыми? — Едва этот вопрос срывается с губ, я вспоминаю, как сам жестоко обращался со знакомыми. Например, ударил Йохана Вебера в день, когда тот получил известие о смерти отца.

— Карл, я уже объяснял тебе, люди меняются. — Дед внимательно смотрит на меня. — Жаль, не всегда в лучшую сторону.

Мой взгляд цепляется за значок нацистской партии у деда на рубашке: белый круг в красном кольце, серебряные буквы и свастика в центре.

— В тот день, когда к нам пришел инспектор Вольф, на тебе не было значка. А раньше ты его вообще не снимал.

Дед смотрит на значок и качает головой:

— Да, я…

— Раньше ты любил герра Гитлера, а потом он тебе разонравился.

Дед молча идет к железной печке, чтобы поставить еду на огонь.

— Никому не скажу.

Дед смотрит на меня через плечо, а потом достает из ящика деревянную ложку, чтобы мешать еду в горшке.

— В смысле не про синяк под глазом, — объясняю. — Хотя про него тоже не скажу. Я про все вообще.

Дед, перестав мешать еду, стоит спиной ко мне.

— Про цветок. Про то, что папа не хотел на войну. Про то, что ты думаешь о фюрере.

Дед, обернувшись, изучает меня взглядом.

— Обещаю, не скажу. И… мне фюрер тоже разонравился. Он всех пугает, а так нельзя. Нельзя жить в страхе, правда?

— Нет, — отвечает дед. — Так нельзя.

Еда готова, и мы садимся за стол. Перед нами стоит горшок с водянистым бульоном. На вкус не очень, но у нас остался кусочек колбасы, дед режет его мелко-мелко и бросает в бульон. Жесткие ошметки тут же тонут, добавляя разве что слабый привкус.

Стоит нам начать есть, как раздается стук в дверь. Дед откладывает ложку и идет открывать. Едва заслышав имя Стефана, я подхожу к окну и выглядываю на улицу. Дед на крыльце разговаривает с двумя парнями.