Чем ближе к концу улицы, тем громче шум с Фельдштрассе. Прожекторы давно погасли, сирены и пушки молчат, пламя уже не вздымается над крышами, зато холодный ветер далеко разносит голоса. И запах гари.

— Давай сходим, глянем одним глазком. — Лиза хватает меня за рукав и тащит за собой.

Крадемся в самых густых тенях, голоса становятся все громче, и теперь к ним примешиваются другие звуки. Треск огня, хруст дерева, ломающегося от жара, детский плач, женские завывания.

Когда до Фельдштрассе остается последний квартал, поднимается волна гомона.

— Вон там! Еще один!

— Давай посмотрим, что у них. — Лиза снова тянет меня за рукав. Спешим по тротуару.

И видим первое место падения бомбы.

Угловой дом. Прямое попадание. Половины здания как не бывало. Улица усеяна битым кирпичом и ломаными досками. Иные доски еще дымятся, по ним пробегают красные всполохи. Стоит удушающий чад.

Кажется, будто гигант откусил кусок дома. От крыши остался жалкий уголок. Черепица держится на нем лишь чудом. Внешней стены нет, можно заглянуть в комнаты. На обломках пола бывшей спальни висит кровать. Нижняя комната завалена мусором, но кое-где можно разглядеть пожитки хозяев. Из груды кирпичей торчит лампа. Кресло лежит на боку. Ножка стола.

Лиза стоит рядом, не сводя с дома глаз.

— Думаешь, там кто-нибудь остался?

— Наверное. — Дом будто притягивает взгляд.

— Думаешь, они мертвые?

— Не знаю. — С трудом отвожу глаза. — Пошли дальше. Пригнись.

Тяну Лизу за руку, как до этого она тащила меня. Пробираемся к опрокинутой тележке посреди улицы. Прячемся за ней и выглядываем.

Фельдштрассе похожа на ад.

С обоих сторон осталось по два целых дома. Все остальное разбомблено в пыль. Вся середина — одна большая руина. Из битого кирпича торчат железные балки и бревна. Будто навалили кучу мусора и подожгли. Там, где раньше был проход между домами, зияет огромная воронка, откуда вьется дымок.

В дальнем конце улицы застряла пожарная машина. Пожарные растянули рукав, насколько его хватило, и поливают водой очаги пламени, куда могут достать. Другие пожарные и обычные люди пытаются доставать выживших из-под обломков. Я вижу наших стариков, они поднимают большие куски и передают по цепочке. Здесь же армия, СС, все, кто смог прийти.

Неподалеку от нас видна воронка и большая груда мусора рядом. Вокруг собрались люди. Кто-то, стоя на коленях, разгребает завал. Другие помогают советом сзади.

— Наверное, что-то нашли, — говорит Лиза. — Или кого-то?

Те, кто роются в завале, начинают доставать кирпичи и бревна. Одно неверное движение — и вся груда обвалится. Те, кто стоит сзади, выстраиваются в цепочки. Единственное место, куда можно бросить этот мусор, — середина улицы.

Неподалеку на мешках с песком сидят перепутанные детишки. Они молча смотрят на взрослых. Вокруг них собрались женщины. Кто-то держит чашки с кипятком. Кто-то вцепился в соседку и плачет, глядя, как спасатели ищут выживших.

Тетенька справа, которая рылась в осколках, поднимает руку.

— Сюда! — зовет она.

От спасателей откалывается небольшой отряд во главе с солдатом в форме СС и спешит к ней.

— Еще один, — шепчет Лиза. Но я наконец разглядел, кто сидит на корточках вокруг воронки.

— Смотри, это гитлерюгенд, — пихаю подругу.

Часть людей разошлась, и нам видно спасателей. Эту форму невозможно спутать ни с чем. Гитлерюгенд. Двое лежат на животе, зарывшись в обломки по пояс. Похоже, будто они плывут в море кирпича. Один из них ныряет вглубь. Он пролез в какую-то щель, и только бледные ноги, измазанные сажей и грязью, торчат наружу.