Маленькая внутренняя печь, по обычным меркам предмет роскоши, уже раскалилась и дожидалась того, чтобы принять в свой жаркий зев плоские лепешки, на которые Сусанна разделяла раскатанный пласт пресного теста.

— Поспеши, Сусанна! — поторопила Иоанна, — Давай побыстрее. Фарисеи твоей работы не одобрили бы — Она повернулась к обеим Мариям и пояснила: — Они, не знаю уж где, откопали правило, согласно которому между замесом и выпечкой должно проходить не больше времени, чем требуется для того, чтобы одолеть неспешным шагом римскую милю.

— А если мы не уложимся, тогда что? — поинтересовалась мать Иисуса.

— Тогда наш хлеб, будь он сто раз пресный, не считается кошерным, — фыркнула Иоанна. — Но, к счастью, фарисеи и сейчас за нами не наблюдают, и к вечере не ожидаются. Давай ставь хлеба в печь!

— Вот такие правила мой сын всегда осуждал. Наверное, именно это настроило против него многих книжников и религиозные власти. — Старшая Мария была взволнована и едва сдерживала слезы. — Между тем он учит вещам, которые заслуживают куда большего внимания, чем промежуток времени между замесом и выпечкой. Смешно подумать, будто Богу есть дело до того, скольк у верующих будет доходить тесто.

— Спорить с власть предержащими и приверженцами всего старого и косного — это судьба всех пророков, — напомнила Иоанна, — Илия бросил вызов жрецам Ваала, Натан — Давиду, Моисей — фараону. Это настоящий спор, а не какие-то там фарисейские кухонные правила. Видно, со временем все мельчает.

Отбирая из корзинки яйца, чтобы поджарить их одновременно с пекущимся хлебом, Мария подумала о том, что правила так или иначе установлены Моисеем, и мы просто следуем им. Бережно, чуть ли не с почтением, она выложила яйца на противень, чтобы отправить в печь. В конце концов, возможно, это единственное, что мы знаем и способны уразуметь: строгие правила и немудреные указания. Тут Бог может на нас положиться.

На город опускались сумерки. Из окон верхней комнаты можно было видеть, как солнечный свет постепенно истаивал, оставляя лишь теплое свечение вокруг нагревшихся за день известняковых зданий. Затем исчезло и оно, уступив место омывшей фасады голубоватой белизне. На небо взошла полная бледная луна. Начинался Песах.

Один за другим ученики поднимались по лестнице и входили в комнату. Филипп и Нафанаил, пришедшие первыми, в восхищении огляделись по сторонам.

— Какой прекрасный дом! — вскликнул Филипп. — Кому он принадлежит?

— Мы до сих пор этого не знаем, — сказала мать Иисуса— Придется ждать, пока хозяин сам не откроет себя.

Вскоре явились Матфей и Андрей, а затем сразу несколько учеников — Фаддей. Иаков Большой, Фома. Запыхавшись после подъема по крутой лестнице, они останавливались на пороге, любуясь просторным, прекрасно подготовленным к празднику помещением.

Снаружи уже сгущалась тьма, когда на верхних ступенях лестницы показался Иуда. Он так и не надел свой прекрасный синий хитон даже по случаю праздника. Возможно, вообразил, будто осквернено только его платье, а не он сам. Вид комнаты с накрытыми праздничными столами произвел впечатление и на него.

— Великолепно! — промолвил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Кого мы должны благодарить за это?

— Тайного, но верного ученика, — ответила Иоанна, внимательно глядя в лицо Иуды.

— Таков его выбор, — промолвил Иуда и резко отвернулся.