— Учитель, куда ты собрался? — подал голос Петр. — Почему мы не можем последовать за тобой?

— Симон, Симон… — Иисус печально вздохнул и покачал головой.

— Нет, — возразил Петр, — я не Симон. Ты же сам дал мне новое имя.

— Сатана требует отсеять тебя, как пшеницу, — сурово сказал Иисус. — Но я молился о том, чтобы вера не покинула тебя. И когда ты вернешься, ты должен будешь укрепить своих братьев и сестер.

Итак, Сатана положил глаз не только на Иуду, но и на Петра!

— Господи, я готов пойти за тобой хоть в темницу, хоть на смерть! — воскликнул Петр.

Иисус покачал головой.

— Истинно говорю тебе, Петр, еще не пропоет петух, как ты трижды отречешься от меня. — Затем он повернулся к остальным. Лицо его стало каменным. — Когда я посылал вас проповедовать без денег, без обуви и еды, знали ли вы в чем-то нужду?

— Нет, никогда, — ответил Фаддей.

Его поддержали дружные голоса, Мария кивнула.

— Но сейчас все изменилось. Берите деньги, берите сумы, а если нет меча, то лучше продать одежду и купить его. Ибо пришло время исполниться сказанному: «И будет он сочтен среди злодеев».

Симон и Петр, у которых были мечи, выхватили их.

— Господи, посмотри, у нас есть два меча.

Иисуса это, кажется, удовлетворило.

— Достаточно, — сказал он. — Пойдем, мне нужно поговорить с вами не как со слугами, а как с друзьями. — Иисус указал на другую часть комнаты, где можно было устроиться на подушках, пригласил всех сесть, а сам, оставшись стоять, заговорил полным любви голосом: — Я должен покинуть вас. О том, что это случится, вы знали. Но не знали вы, что приобретете с моим уходом, ибо я ниспошлю на вас утешение, Дух Святой. Я ухожу от вас, сироты мои, но ухожу с тем, чтобы приуготовить место для вас.

Ученики взирали на него в молчании, ни у кого не было слов.

— Я оставляю вам мир, тот мир, что дарован вам мною. Так не допускайте же в сердца ваши смятение и страх.

Иисус говорил что-то еще, но для Марии самое главное и страшное уже прозвучало. Он уходит.

— Вы должны порадоваться за меня, ибо я ухожу к Отцу своему, так он сказал.

Еще Иисус говорил, что он есть лоза, а они его побеги, и что-то в этом роде. Если это и имело смысл, то непостижимый для нее, во всяком случае в эту ночь. Еще ей запомнились слова: «Как Отец мой любит меня, так и я люблю вас».

«Любовь, — подумала Мария, — как я хотела любви! Но не любви вообще, а любви к себе, любви, которую не приходится делить со всеми».

— Вы будете скорбеть и печалиться, — говорил Иисус, — но в горе своем обретете радость. — Он взглянул на всех по очереди, задерживаясь на каждом лице. — Ибо я увижусь с вами снова, а сердца ваши возрадуются, и никто уже не сможет отнять у вас вашу радость.

Что это могло означать? Все, что он говорил нынешней ночью было так таинственно и непонятно. Омовение ног. Слова о том что вино — это кровь, а хлеб — плоть. Мечи. Если Мария и поняла что-то полностью, то только то, что касалось Иуды.

Ей хотелось броситься к ногам Иисуса и взмолиться: «Растолкуй! Пожалуйста, объясни сказанное так, чтобы мы смогли понять!»

— Давайте петь пасхальные псалмы, — предложил Иисус. — Начнем с «Я радуюсь». — Он затянул псалом: — «Я радуюсь, что Господь услышал голос мой, моление мое; приклонил ко мне ухо Свое, и потому буду призывать Его во все дни мои…»

Его лицо вдруг показалось Марии таким далеким, словно он уже начал свой путь туда, куда они не могли за ним последовать.