На улицах было спокойно. Празднование Песаха давно закончилось, люди в домах мирно спали. Самые набожные, следуя предписанию, вынесли из дома накопившийся хлам, и вдоль всей улицы сейчас тянулись небольшие мусорные кучи.

Дворец, на время позаимствованный Пилатом, находился не так далеко от особняка Каиафы и занимал территорию не меньшую, чем сам храм. Мощные стены и сторожевые башни делали его похожим на неприступную крепость, хотя Мария подозревала что внутри вместо суровой простоты военного лагеря царят уют, роскошь и нега способные удовлетворить самые изысканные потребности. Ослепительно белые стены, могучие надвратные башни — все это возвещало о мощи и величии Ирода Антипы, царя Галилеи, призывая всех подданных склониться перед его властью. Пилат же, заняв дворец под временную резиденцию, ясно дал понять, что все это пыль под ногами могущественного Рима. Воздвигайте башни, возводите стены, но когда на то будет воля Рима, он низвергнет все это в прах, либо приспособит для своего удовольствия.

К тому времени, когда Мария и другие добрались до дворца, ни Иисуса, ни его пленителей видно не было. Толпа у ворот состояла из людей празднолюбопытствующих и набожных — последние надели молитвенные покрывала и тфиллин. Кроме того, там присутствовали суровые с виду повстанцы, похоже, готовые затеять драку, и холеные члены синедриона. Этих, при всем их высокомерии, тоже заставили дожидаться за воротами, чтобы позвать потом, если потребуется поддержать обвинение.

Мария и ее спутники протолкались вперед и припали к решетке ворот, стараясь заглянуть внутрь.

— Иоанн, что все это значит? — в отчаянии спросила Мария. — Почему они доставили его к Пилату?

— Потому что они хотят осудить его, — тихо ответил Иоанн. — Синедрион на своем незаконном ночном судилище признал Иисуса виновным в кощунстве. За такое преступление полагается смертная казнь через побитие камнями, но они желают, чтобы окончательное решение о казни было принято носителями высшей юрисдикции. Римскими властями. Теперь они хотят убедить римлян согласиться с приговором, а заодно признать его преступником и по римским законам.

— Со смертным приговором? Чтобы его казнили?

— Да, чтобы казнили, — подтвердил Иоанн. — Им нужно, чтобы Иисус исчез, умолк навеки, как Иоанн Креститель.

— Но он… он решительно ни в чем не виновен! — воскликнула Мария с таким жаром, словно обвинителем выступал Иоанн. — Это невозможно! Он не делал ничего противозаконного!

— Кощунство считается тяжким преступлением, изменой Господу, худшим из всех возможных злодеяний.

Неожиданно рядом с ним появилась старшая Мария.

— Какое кощунство? — воскликнула она, — Никто не относится к Святому Имени с большим благоговением, чем мой сын! — В голосе ее звучало потрясение.

— Есть один член синедриона, Иосиф из Аримафеи, который является нашим тайным сторонником. Так вот, он сказал, что, хотя на их судилище Иисус по большей части старался вообще воздерживаться от ответов, они сумели построить свои вопросы так ловко, что некоторые его слова при желании можно было истолковать как богохульство.

Еще один тайный сторонник. Сколькими же тайными последователями обзавелся Иисус? И мыслимо ли, чтобы кто-то мог перехитрить его, поймать на слове? Неужели он не предвидел этого, проглядел смертельную ловушку?

— Иосиф знал меня еще по прежним временам, ведь моя семья имела дело с двором Каиафы, поэтому он и доверился мне, — добавил Иоанн. — Но это следует держать в тайне, мы не должны выдавать его.