Марии, однако, было не до Иосифа.

— Пилат! — простонала она. — Ведь это он убил моего мужа. Подумать только, этот человек будет разбирать дело Иисуса. Он известен своей жестокостью!

— Он известен своей деспотичной капризностью, — уточнил Иоанн, — Предсказывать трудно, но этот человек вполне способен разочаровать обвинителей и не встать на их сторону. В принципе он может оправдать Иисуса, не вникая в суть дела, просто им назло. В конце концов, что ему синедрион?

Старшая Мария пристально посмотрела на Иоанна. Казалось, переживания лишили ее последних сил, однако держалась она прямо и не пыталась ни на кого опереться.

— Выходит, — промолвила мать Иисуса, — мой сын должен уповать на милость римского правителя? Он наша последняя надежда?

— Нет, — возразил Иоанн, — он должен не уповать, а защищать себя перед лицом римского правителя. Синедрион уже признал Иисуса виновным. Но удастся ли им убедить Пилата в том, что «преступление» Иисуса угрожает власти римского императора?

— Да как вообще можно обвинять моего Иисуса в каком-то преступлении? — воскликнула старшая Мария. — Как он мог оказаться перед судом?

— Иисус сам объяснил это, сказал, что ныне настала власть тьмы, — с печалью напомнила Мария. — Это единственное объяснение.

Наступив рассвет. Солнце разгоняло мрак на улицах, но рассеет ли оно тьму в сердцах судей?

— Да будет ли вообще Пилат рассматривать дело в такую рань? — выразила сомнение мать Иисуса.

Казалось невероятным, чтобы он занялся этим прямо сейчас.

— Они потребовали, чтобы Пилат заслушал обвинение прежде, чем приступит к своим обычным занятиям. И настроены на то, чтобы решение, каким бы оно ни стало, было принято к полудню.

— О Боже!

Между тем из толпы вокруг доносились обрывки фраз.

— Да, этот человек… этот нечестивый отступник Иисус предстал перед Пилатом. Туда ему и дорога.

— Да, уж Пилат ему спуску не даст. Припомнит и то, что он выдавал себя за Мессию, и всю эту болтовню о каком-то грядущем царстве, и предсказания близкого конца света. Смутьяну и возмутителю общественного спокойствия прощения не будет. Пилат с такими не нянчится.

Долгое, казавшееся бесконечным время они ждали у ворог дворца, и, хотя чиновники и служители без конца сновали туда-сюда, никаких объявлений не делалось. Потом неожиданно на стену вышла группа людей во главе с должностным лицом в тоге с пурпурной каймой.

— Пилат! — шепнул узнавший его Иоанн.

Свиту прокуратора составляли писцы, законники и римские солдаты, которые вывели связанного, окровавленного Иисуса. Все они поднялись на судейскую трибуну, воздвигнутую на стене.

Пилат выступил вперед и обозрел толпившихся внизу людей. Взгляд его задержался на членах синедриона тесной группой стоявших в передних рядах.

— Принимая во внимание, хм… своеобразие вашей религии, я вышел к вам, чтобы принять окончательное решение, — провозгласил Пилат резким, неприятным голосом. — Я вовсе не обязан зто делать, однако снисхожу к вам, дабы соблюсти ваш обычай. — На его губах появилась глумливая ухмылка. — Поскольку этого человека обвинили в осквернении ваших святынь, я ныне обращаюсь к вам… — Пилат прокашлялся и сморщился, всем своим видом давая понять, что для себя лично он считает осквернением даже обращение к ним со стены. — Итак, слушайте. — Прокуратор кивнул солдатам, и те вытолкнули вперед Иисуса. — Вот человек, зовущийся Иисусом из Назарета.