— Но… — У меня просто не находилось слов, я лишь ошеломленно взирала на гору мешков.

Еще одна попытка предсказать непредсказуемое. А ведь Иисус против этого. Он говорил, что ни день, ни место не дано знать никому.

— Друг мой, — осторожно сказала я, — боюсь, что ты заблуждаешься. Конец наш будет нежданным, всегда нежданным, как в Иисусовых притчах. Он может настать завтра, а может и по прошествии долгих лет, но всегда так или иначе наступит внезапно. Как в притчах.

— Но Иисус сказал, что время уже почти истекло, — пылко возразил Халев. — Я сам это слышал собственными ушами. Я был там, на поле под Капернаумом, где он проповедовал, а потом к нему подошли десять прокаженных…

Да, я хорошо помнила тот день, ведь я и сама была там, только вот мне запомнилось совсем другое.

— Знаю, я сама при этом присутствовала.

— Но тогда как ты можешь оставаться столь беспечной и благодушной? — пылко воскликнул он. — Ведь раз так, то это и вправду может застигнуть тебя врасплох.

Он говорил с такой искренней озабоченностью, что я поняла: мой приход сюда не случайность. Я оказалась здесь потому, что возникла настоятельная необходимость освободить этих людей от их прискорбного заблуждения.

— Что ж, это будет великое потрясение. Но ни предотвратить, ни избежать этого невозможно. — Я обвела взглядом атриум, загроможденный запасами: там были мешки с зерном, жернова, корзины с сушеной рыбой, распространяющие характерный соленый запах, и тому подобная всячина. — Когда у тебя соберутся верующие? — спросила я. — Ближе к ночи?

Это был первый день после Шаббата. День воскресения.

— Да, — ответил Халев. — Все придут вскоре после заката. Нас тут около двадцати человек. Ну а пока не хочешь ли ты отдохнуть и подкрепиться? И не обессудь, я займусь сортировкой и ссыпанием в мешки фисташек.

— Пожалуй, лучше я помогу тебе.

— По мне, так лучше бы ты побольше рассказала мне об Иисусе, — возразил хозяин дома. — Все, что ты знаешь и помнишь.

Опять то же требование. И опять те, кто обращается ко мне, понятия не имеют, как трудно его исполнить. И даже если мы попытаемся изложить наши воспоминания и впечатления письменно, рассказать все нам не удастся.

— Думаю, одно другому не помеха, — улыбнулась я.

И мы с Халевом удалились в соседнее помещение, где стали сортировать фисташки, разделяя их на кучки, и ссыпать в грубые мешки. При этом я отвечала на его вопросы и рассказывала ему, что могла.

В вечерних сумерках стали собираться верующие. Каждый приходил с масляной лампой, которую оставлял на уступе в главной комнате, так что по мере того, как прибавлялось народа, прибавлялось и света. Скоро всю комнату омывало мягкое, золотистое свечение.

Халев представил меня единоверцам с повергающей в смущение почтительностью, в связи с чем мне пришлось еще раз подчеркнуть, что я не претендую ни на какие почести. Да, мне действительно выпало счастье оказаться среди первых учеников Иисуса, быть с ним с самого начала. Да, я была одной из первых, исцеленных им. Да, именно мне первой Иисус явился после того, как воскрес из мертвых, и я продолжаю говорить с ним, а он со мной. Но все это не дает мне никаких особых прав или привилегий, если не считать того, что это само по себе привилегия.