— Ты не права, — возразила одна из женщин — Лицо твое осияно славой, наши же — нет.

Так ли это? Заливавший комнату золотистый свет и вправду падал на мое лицо, но, как мне казалось, не только на мое. И никакого знака избранничества я в этом не видела.

— Когда Моисей вещал о Господе, лицо его сияло, то же самое и с тобой, — настаивала женщина.

О, как соблазнительно было поверить в это! Вообразить, будто я и вправду каким-то неведомым способом заслужила и обрела божественное сияние, благо эти добрые люди отчетливо его видят. Воистину, Сатана расставляет свои силки незаметно: многие из нас, следуя по стезе духа, сами не замечают, как начинают возноситься сверх меры, раздувая постыдную гордыню.

Я заставила себя рассмеяться, хотя в какой-то момент, признаюсь, испытала удовлетворение.

— Ваши лица тоже светятся, — заверила я их.

И в известной степени сказанное мною было истиной. На лицах верующих мало-помалу начинало проявляться внутреннее преображение.

Как и говорил Халев, в его доме собралось около двух десятков единоверцев самого разного возраста, мужчин и женщин примерно поровну. Помимо ламп все принесли с собой снедь, причем не только для трапезы, которая должна воспоследовать за общей молитвой, но и для пополнения запасов, складированных в атриуме на случаи конца света.

Тексты, избранные для общего молитвенного служения, отличались от тех, какие зачитывались в Магдале и в нашей церкви в Иерусалиме, но в этом не было ничего особенного. У здешних жителей особо почитались повествования о древних пророках вроде Еноха или Илии, вознесенных живыми на небеса, а любимым псалмом оказался следующий: «Но поразит их Бог стрелою: внезапно будут они уязвлены… А праведник возвеселится о Господе и будет уповать на Него».

Под конец, когда пришло время вкусить трапезу и произнести слова поминания вечери Иисуса, я осознала, что, хотя порядок слов и фраз был здесь иным, чем у нас, чувства в душах верующих пробуждались те же. Ощущение сопричастности охватило всех, преломлявших хлеб за столом.

С благодарной радостью я склонила голову и взяла за руки незнакомых мужчину и женщину, сидевших по обе стороны от меня, приемля ту таинственную, чудесную связь, что пронизывала и объединяла нас во имя и во славу незримо пребывавшего с нами Иисуса.

После завершения трапезы и поминания завязалась беседа, и я поинтересовалась, почему они так уверены в скором наступлении конца света, если Иисус сказал, что ни время, ни обстоятельства этого неведомы никому.

— Он утверждал, что сие неизвестно даже ему, а ведомо лишь Богу.

— Это так, но мы и не претендуем на то, чтобы знать точное время, мы лишь полагаем, что это случится скоро, — настаивал на своем Халев. — Это явствует из слов о том, что мы должны быть готовы, и о том, что время уходит.

Я задумалась, пытаясь припомнить точные слова Иисуса, однако в памяти сохранился лишь их смысл.

— Да, время уходит, но таков исконный порядок вещей. Что же до Царства Божия то оно уже наступило и существует сейчас.

— Но это бессмысленно! — воскликнул юноша, сидевший по левую руку от меня. — Похоже на чувство, которое я испытал, когда только что уверовал. Мне казалось, вот сейчас я выйду за дверь и увижу, что весь мир изменился.

— А разве это не так? — спросила я.

— Не так. Я увидел те же самые улицы, с теми же торговцами, с теми же вывесками над теми же лавками. — На его лице отразилось глубокое разочарование.

— А разве они не предстали тебе в ином свете, все эти купцы, лавки и прочее? Разве они не изменились?

— Не понимаю.

— Я имею в виду их лица, глаза. Заглядывая в них, ты не видел ничего нового? Может быть, ты видел Иисуса?

— Но я ведь не знаю, каков он, Иисус.