Ребенок. Мария не могла от него отказаться, а потому беспомощно кивнула. Слова застряли у нее в горле. На кухне царила темнота: может быть, Яхве не увидел ее кивка?

— Я принимаю твою покорность, — произнес голос. — Хотя, по существу, ты и без обещаний принадлежала мне еще с детства, с того момента, как нашла меня и не сумела от меня отказаться. И сколько лет! — Снова послышался отрывистый смешок. — Ты так и не решилась избавиться от меня, тебя хватило лишь на то, чтобы не помешать восьмилетнему ребенку, который задумал бросить меня в огонь. Он-то оказался храбрее, но это лишь потому, что я с ним не говорила.

«Это потому, что он не способен увидеть и оценить твою красоту, — подумала Мария. — О благословенная невинность: он слеп к дьявольской красоте, а значит, на нем благодать. И все же… быть слепым к такой красоте — значит быть слепым к красоте вообще, ведь все виды прекрасного взаимосвязаны. Где же тут благодать? Но мне нужно было прислушаться к голосу рассудка и выбросить ее еще в храме. Зря я этого не сделала. И все же… ребенок. Могу ли я отбросить этот грех, но сохранить то, что получила благодаря ему?»

Едва задавшись этим вопросом, Мария уже знала ответ: пойти на такой риск она не сможет. Нужно родить, сейчас это главное. А потом она сможет отречься от Ашеры, очиститься и покаяться.

Эти мысли Мария скомкала, боясь, как бы Ашера в них не проникла.

— Говори вслух! — велел ей голос. — Я хочу слышать то, что ты говоришь. Твоя богиня желает слышать твои слова.

— Я… спасибо тебе, — сказала Мария.

— За что ты благодаришь меня? Говори!

— Я благодарю тебя… за то, что ты подарила мне этого ребенка! — Мария прошептала эти слова, и они некоторое время еще продолжали висеть в воздухе.

И тут снова пала тишина. Настойчивый голос в голове смолк. Бог, если он все слышал, тоже молчал.

Сделка была заключена и скреплена. Ашера более о себе не напоминала. К лету Мария снова начала думать, будто ей все это померещилось: голос, повеления, уверенность в причастности Ашеры к ее беременности и то, что она, в определенном смысле, предала Господа. Дитя мирно росло в чреве, Мария же делала все, чтобы обеспечить его здоровье. Каждый день она отдыхала в жаркие часы, ела хорошие супы и каши, старалась избегать волнений. Она пыталась думать только о хорошем, добром, воодушевляющем, упорно изгоняя из головы малейший намек на что-нибудь мрачное или унылое.

«Должно быть, Иоиль выбросил пепел от идола, — успокаивала она себя. — Он исчез из дома и нашей жизни, и делу конец. Это так, иначе и быть не может».

Глава 12

И родных, и знакомых Марии ее поведение несколько озадачивало. Молодые женщины, ожидавшие первенца (особенно столь долгожданного), обычно пребывали в состоянии радостного возбуждения, Мария же держалась настолько спокойно и отстраненно, что это казалось странным. Однако, поразмыслив, друзья решили, что она просто боится сглазить свое счастье. Может, и перегибает палку, но понять ее можно.

Только один раз за все долгие месяцы она все-таки допустила промах. Однажды вечером, когда начались осенние дожди, слушая, как крупные капли неумолчно барабанят по крыше, Мария вдруг спросила:

— Ты помнишь Песах и то, что нашел тогда Иамлех? Хлеб и статуэтку?

Иоиль поднял голову, оторвавшись от какого-то делового письма.

— Еще бы. Ты предоставила ему прекрасную возможность отличиться. Это ж надо, идола нашел! Уж не знаю, что придется припрятать для детишек Сильвану с Ноемой, чтобы обскакать нас, ведь следующий Песах мы будем праздновать у них, — Он рассмеялся.

— А что случилось с фигуркой? — спросила она.