Когда же состояние экстаза проходило, ее начинал мучить стыд.

«Какая же ты скверная девчонка, Мара Тэйт!» – говорила она себе.

Много раз Мара давала себе слово никогда больше не поддаваться влиянию этой скверной девчонки, но ничто не могло заставить ее отказаться от сладостных фантазий, героем которых становился прекрасный Гордон Юинг, – она была не в силах противиться влечению к этим запретным радостям.

В этот первый вечер в Аризоне, в день своего рождения, Мара оказалась в центре внимания, все путешественники поздравляли ее, а члены семьи преподнесли ей скромные подарки, которые приготовили заранее, – гребень, веер, носовой платок, булавку…

Но гвоздем праздничной программы стал пирог, который ее мать испекла каким-то чудом. Это был фруктовый кекс, обильно сдобренный ромом, который Гвен хранила в течение всего путешествия через Атлантику и позже – через всю Америку. На глаза девочки навернулись слезы благодарности; она крепко обнимала мать, а отец и братья тем временем исполняли в ее честь валлийскую песню.

Когда поздно ночью Мара забралась к себе в фургон, она тотчас же заснула мертвым сном, слишком усталая даже для того, чтобы думать о своей любви, о Гордоне.

И все же, услышав сквозь сон оружейную пальбу, Мара сразу же проснулась, сон мгновенно отступил, и она, выпрямившись, села на своем ложе. Откинув край брезента, которым был обтянут фургон, Мара увидела, что уже почти рассвело.

Ее отец рванул брезент на себя и закричал:

– Поскорее вылезайте! На нас напали индейцы!

Мать зашевелилась в другом углу фургона.

– В чем дело, Дрю? – проговорила она сонным голосом. – Неужто ты вздумал так рано охотиться, чтобы никто не мог соснуть лишний часок?

– Господи, да проснись же ты, женщина! – Он подался вперед и, заглянув в фургон, с силой встряхнул жену, схватив за плечо. – На нас напали апачи!

Мать тотчас же пробудилась. Она закричала дочери:

– Поживее, девочка! Одевайся!

– На это нет времени! – крикнул Дрю. – Идемте! Быстрее!

Женщины и дети, собравшиеся в центре лагеря, находились под защитой баррикад, воздвигнутых накануне вечером из тюков сена, мешков с мукой и овсом и другими припасами. Мужчины и мальчики постарше схватили ружья и заняли указанные им места под фургонами, за такими же баррикадами.

– Не стреляйте наугад! – учил их Сэм Пикенз. – Надо выбрать мишень и прицелиться как следует.

Сэм знал, где выбрать место для привала. Он прекрасно понимал, что, возможно, придется обороняться, и постарался это учесть. К северу от лагеря находился крутой утес; с востока и с запада путников окружали густые леса, но, чтобы приблизиться к ним, враг должен был преодолеть две сотни футов по открытой местности. Наибольшая опасность грозила осажденным с юга – высокая трава, почти в человеческий рост, начиналась почти в пятидесяти футах от фургонов. Сэм выбрал шестерых самых метких стрелков для защиты лагеря с юга. Это было разумное решение, потому что апачи начали штурм именно с той стороны.

Не было ни малейших сомнений в том, что на них напали апачи. Их нетрудно было распознать по ясно видным набедренным повязкам, штанам и украшенным орнаментом мокасинам, а также по длинным черным волосам, перехваченным лентами из красной ткани. Генерал Джордж Крук, величайший истребитель индейцев, нарек их тиграми человеческой породы.

И Гордон Юинг, находившийся среди тех, кто оборонял лагерь с юга, мысленно согласился с генералом. Юноша с изумлением наблюдал, как апачи огромными прыжками преодолевают открытое пространство, отделявшее их от лагеря. Осажденные заранее договорились о том, что предводитель индейцев будет на мушке Сэма Пикенза, а тот, что следует за ним, достанется Лему Оуэнсу.