— У меня бессонница, — пожаловался он, — раньше трех утра и не засыпаю. А чтобы не лежать напрасно и в потолок глазеть, вот я и хожу по поселку. Иногда делами какими-то занимаюсь, что не успел в течение дня выполнить. Это раньше бывало, по молодости, не успел голову положить на подушку и уже дрыхнешь без задних ног. А сейчас очень постараться нужно… И вот вышел я со двора и слышу какой-то неясный голос, как будто бы откуда-то издалека доносится. Прислушался малость, вроде бы тихо. Думал, показалось, дальше потопал и тут опять слышу, уже более разборчиво, как будто бы кто-то на помощь зовет. Глухой такой голос, протяжный. Я и пошел на него. Вижу, у дома, где Богданов с дочерьми проживает, человек на снегу лежит около калитки. Вроде бы не шевелится. Присмотрелся я к нему, кажись, на Федьку нашего похож. Думаю, неужели перебрал? С ним порой такое случается. Спрашиваю: «Федор, ты, что ли это?» А он мне отвечает: «Я это… Напали на меня, злыдни. По башке стукнули чем-то тяжелым, а кто, не знаю». И тут две женщины еще вышли, они в соседних домах проживали, Мария Никишина и Дарья Куманец. Видно, он их своим криком переполошил, а может, и не спали совсем… Вот втроем мы его подняли, как могли, и в сени потащили. И тут, когда в избу уже занесли, Федор говорит нам: «Вы не шибко-то тут шумите, а то детей разбудите, спят они. Положите меня на лавку, так мне спокойнее будет». Ну мы его на лавку и уложили.

— Выходит, Богданов не знал еще, что детей нет в живых? — с едва заметной вопросительной интонацией произнес Виталий Викторович, скорее для себя, нежели для Феклушина. Однако Егор Никитич принял последнюю фразу майора милиции как обращенную к себе и охотно ответил:

— Конечно, не знал. Он только что в доме оказался…

— Хорошо, вы занесли его в сени, положили на лавку, что было дальше? — продолжил допрос майор Щелкунов.

— А дальше Марья Никишина решила заглянуть в комнаты. Мол, как там дети, что с ними, неужто от всего этого гама и грохота они не проснулись? Вошла она в комнату, а через минуту вышла с перекошенным лицом и слова вымолвить не может. Только рукою на дверь в комнату указывает и рот открывает, а слов-то ее и не слышно. Как рыба, право… Ну, сердце у меня захолонуло от дурного предчувствия, сразу понял, что недоброе произошло. И я решил пойти, глянуть, чего это ее там так напугало? Захожу — через окна свет падает. Не хочу сказать, что светлынь какая-то, но различить, что внутри, вполне возможно. Шаг сделал, другой… — Егор Никитич на время замолчал, вероятно, вновь переживая тяжелые минуты, когда увидел то, что и в страшном сне представить себе невозможно. Потом, от волнения сглотнув несколько раз, глухо продолжил: — Первой я заметил старшенькую из дочерей Федора. Она лежала на постели, и голова у нее вся была раскроена на куски. Ну, это как котелок глиняный, ежели его разбить, то осколки от него такие… крупные и острые. Она ведь у них самая красивенькая была, во всем Федору помогала. Я глазам не верю, иду дальше машинально, будто кто-то меня ведет, а не сам я дорогу выбираю… Только дыхание у меня перехватило. Иду, значит, дальше, а там остальные три дочери Федора тоже… с головами разбитыми лежат и в крови все… Словом, не выдержал я всего того, что увидел, заорал благим матом… Про то мне бабы сказали, когда я в сени вышел. А как я шел обратно — и не помню уж… Да и что ору, сам я не слышал. Вот ведь как оно бывает. Да-а… — Феклушин замолчал и как-то старчески пожевал губами. Впрочем, Егор Никитич, и правда, был человеком пожилым. Из-за природной худобы и того, что держал спину по-юношески прямо, его возраст не сразу бросался в глаза, а со спины при неясном освещении его вполне можно было принять за подростка. — А потом я сказал, что надобно в милицию сообщить.