|
— А потом я сказал, что надобно в милицию сообщить. Сбегать за участковым вызвалась Дарья Куманец. Она с жинкой Лимазина дружбу водит и была крестной ее дочери Катюшки. А Никишина Марья покуда Федора перевязывать принялась, поскольку он кровью продолжал истекать. И все стонет, стонет так протяжно. Да-а… — Феклушин снова немного помолчал, явно собираясь с силами, чтобы продолжить тягостное повествование. — А Куманец, она быстро сбегала… Не было ее, может, с четверть часа, а может, и того меньше. Я в себя от увиденного еще все никак не мог прийти, а она уж вернулась с участковым… Он нам какой-то вопрос задал — я так и не понял, какой, поскольку перед глазами моими детки эти несчастные стояли, и я тогда не видел больше ничего и не слышал. Будто помрачение на меня какое нашло… После чего участковый тоже пошел в дом. Пробыл участковый там довольно долго. Бабы успели Федору все раны перевязать, и ему, кажись, слегка полегчало. Он даже про детей спросил, как они там. Только ни Марья, ни Дарья ничего ему не ответили. Ну, и я тоже помалкивал. Нельзя было ему про горе его сообщать. От такого расстройства он и помереть с горя мог… Ну а когда участковый Лимазин в сени-то вышел — белый весь, трясет его всего, — то велел нам покуда на месте оставаться и никуда не уходить, а сам побег в «Скорую помощь» звонить. Когда вернулся, Федора начал расспрашивать, что да как. Только о чем у них разговор там шел, это надо самого Лимазина спрашивать. Я особо-то и не прислушивался, а он вам на все вопросы обстоятельно ответит.
Следующими, кого допрашивал майор Щелкунов, были обе женщины: Дарья Куманец и Мария Никишина. Ничего нового эти свидетельницы Щелкунову не сообщили: ну, услышали крики, вышли на улицу посмотреть, что там стряслось, увидели Феклушина, склонившегося над раненым Богдановым. А потом рассказали все, что уже было известно Виталию Викторовичу от Егора Никитича Феклушина. Так что почерпнуть от них полезной информации у Виталия Викторовича не получилось. Ну и, конечно, никого из посторонних подле дома Федора Богданова они не видели, поскольку спали и разбужены были его криками. Прохор Демьянов, у которого дома Федор Богданов застрял за разговорами до ночи, попивая смородиновую настойку, подтвердил факт того, что часов с девяти вечера у него находился Богданов, который ушел от него в районе часа ночи. — А чего он к вам приходил-то? — спросил Щелкунов, на что Прохор, подумав, неопределенно пожал плечами и ответил: — Да шут его знает. Я его вроде как-то зазывал настоечку мою смородиновую попробовать. Вот, верно, он вспомнил про приглашение и зашел… — О чем хоть беседовали столько времени? — поинтересовался Виталий Викторович. На что Демьянов, сморщив лоб, ответил: — Да все как-то о разном. О житье. — Ну а откуда он к вам пришел, можете сказать? — Вопрос этот как-то сам собой возник у майора Щелкунова. — Из дома или из какого-то другого места? Он вам ничего не сказал? — Не говорил. Но, кажись, из дома шел, — не сразу ответил Демьянов, после чего, немного подумав, добавил: — Точно не могу сказать. Когда Виталий Викторович уходил от Прохора Демьянова, ничего особенного у него не узнав, у него вдруг возникло ощущение, что он все же не зря поговорил с этим свидетелем. Имеется среди немногих сказанных им слов некая информация, весьма любопытная для продолжения расследования. И почему-то Богданов зашел к нему отведать смородиновую настойку именно в день покушения на него и убийства его детей, хотя предложение было сделано давно. Как-то эта подробность настораживала. Последним допрашиваемым был участковый лейтенант Лимазин. — Здравия желаю, товарищ подполковник, — застыл в дверях Лимазин, едва ли не упираясь головой в потолок. |
