Для начала старший следователь прокуратуры изучил все имеющиеся в папке материалы дела, благо их было не столь много, и взял на заметку тот факт, что последнее время супруги Печорские не ладили. Об этом имелись свидетельские показания, да и вообще, обойти такие сведения в деле об убийстве было бы неосмотрительно и непрофессионально. Напрашивался вывод: у Нины Печорской имелся повод отделаться от престарелого супруга, очевидно, надоевшего ей. Ибо если в семье случаются ссоры и царит несогласие — в этом несомненная вина женщины. По крайней мере, в большей степени. К тому же о том, что Печорская вернулась домой где-то около одиннадцати вечера — и это в предновогодний вечер, когда всем членам семей положено быть давно вместе, — известно исключительно только с ее слов. Вполне могло быть и так: сначала она убила супруга, затем покинула квартиру, чтобы организовать себе алиби (а получилось оно весьма шаткое), после чего вернулась, якобы уже к похолодевшему телу мужа, и позвала на помощь, разыграв удивление, страх, беспомощность, словом, все то, что испытывает нормальный гражданин, только что узнав о смерти близкого человека. И по свидетельству соседей, спектакль ей удался в полной мере.

То, что конный милицейский патруль задержал ее глубокой ночью, идущей по направлению от своего дома, — это разве не говорит о том, что она пыталась скрыться? А коли так, не значит ли это, что она — виновата? И как еще можно классифицировать эти ее действия, как не попытку скрыться от правосудия?

И уже настоящим доказательством причастности Нины Печорской к гибели мужа является тот факт, что во время допроса ее капитаном Ереминым она назвалась чужим именем. Следует вполне закономерный вопрос: почему она хотела скрыть свое подлинное имя? Не потому ли, что она причастна к убийству мужа и старательно пыталась скрыть это? Это большая удача, что во время ее допроса Ереминым в комнату вошел участковый, который знал ее как Нину Печорскую.

Надо бы поскорее выяснить, а была ли она тридцать первого января у своей подруги, чьим именем назвалась? Если и здесь Печорская соврала, то ей уже будет никуда не деться. Мышеловка захлопнется, и обратного хода уже не будет. Печорской придется признаться в содеянном злодеянии. А уж он, старший следователь прокуратуры Республики советник юстиции Валдис Гриндель, позаботится о том, чтобы такое признание состоялось…

Когда Нину Печорскую привели в кабинет Гринделя, тот какое-то время с интересом ее рассматривал, не задавая никаких вопросов. Наверное, это должно было ее обеспокоить и озадачить (на что, наверное, и рассчитывал Валдис Давидович), как и то, что он не предложил ей присесть. Молчание длилось с минуту, не меньше, после чего Гриндель все же предложил Нине присесть. Женщина неловко села на краешек стула, готовая в любую минуту вскочить, поскольку нервничала и была напряжена, словно сжатая пружина, готовая распрямиться при малейшем прикосновении к ней.

После формальных вопросов вроде фамилии, имени, отчества, места проживания и семейного положения (отвечая на последний вопрос, Нина Александровна замешкалась и какое-то время подбирала правильный ответ) Гриндель вдруг задал следующий вопрос:

— Все, чем владел ваш покойный муж, достанется вам одной? Ведь больше никаких наследников у него не имеется?

Очевидно, этот вопрос должен был ошеломить допрашиваемую, что, собственно, и случилось.

— Я… я… не знаю… — последовал ответ явно растерявшейся женщины. — Я даже не думала об этом.

— Довожу до вашего сведения, — свел брови к переносице Валдис Давидович, — что вы теперь не подозреваемая, а обвиняемая.

— И в чем же меня обвиняют? — вскинула голову Нина, кажется, пришедшая в себя после вопроса о наследстве.

— В убийстве или пособничестве в убийстве вашего супруга, — жестко ответил Гриндель и, криво усмехнувшись, добавил: — Это — смотря, что вы нам соизволите рассказать…

— Я ни в чем не виновата, — твердо заявила Печорская, приняв наконец удобное для себя положение на стуле.