«Ви, Ви!» – шептал Рэми в беспамятстве. Ви… мелким он вот так, фривольно, называл великую богиню. Когда вырос, вспоминал о ней редко, и с гневом. Богиня не дала своему любимцу добить их общего врага, Алкадия. Интересно, почему?

Рэми, вне обыкновения, не собирался этого понимать. Стал телохранителем Мираниса, почти назло своей богине, растворил в себе силу Аши, склонил голову перед принцем… а принц дурак набитый, что с него возьмешь?

Если бы он попробовал поднять руку на другого телохранителя, получил бы сразу. От всех троих. Но Рэми… Рэми ведь другой. Блажной… Идиот!

Миранис рычал от злости и от боли, но Кадм отлично знал, что ничего ему не будет. Гораздо больше беспокоил темноглазый целитель, для которого чужая боль была страшнее своей. Тем более боль наследника, с котором его связывали узы богов. Рэми застыл на коленях, на лице его выступил бисером пот, глаза лихорадочно блестели, но за красиво поставленными щитами было не угадать, о чем он на самом деле думает. А щиты ломать Кадм сейчас не решался.

Миранис упал, наконец, на паркет, представление закончилось. Для Мираниса. Не для Рэми. Кадм обошел целителя судеб, посмотрел на его бледное, покрытое испариной лицо и сказал:

– Да, великий целитель судеб! Всех поймешь, всех простишь! У приготовил подарок специально для тебя.

И отвесил Рэми оплеуху. Не сильную, скорее унизительную. В глазах целителя судеб появилось неверие, подбородок его вздернулся, и Кадм усмехнулся: наконец то в мальчишке запела гордость.

– Ты… ты… – выдохнул Рэми.

– Это за то, что ты даже на миг осмелился поверить, что я это одобрю. За то, что не пришел ко мне. За то что, ради богов, довел вот до этого!

И Кадм показал на лежавшего на полу Мираниса.

А Рэми будто проснулся. Поднялся медленно, посмотрел сначала на Кадма, потом на Мираниса, и попросил:

– Позволь мне его исцелить.

– Нет. Принц проходит с этими ранами до утра, чтобы узнать цену боли. Его слегка подлечат, абы не упал в обморок, перевяжут, но не больше. Чтобы в следующий раз он как следует подумал, прежде чем вытворять то, что вытворил с тобой.

Судя по взгляду, Рэми не понимает, не осмеливается понять, но поймет, Кадм в него верил. Только сейчас целитель смотрит то ли ошеломленно, то ли с гневом, и для кого то это было бы опасно, ведь в руках Рэми нити чужих судеб. Но… как бы он зол не был, а братьям не навредит. Скорее себя изведет.

– Но… но… – Рэми осекся. – Ты не понимаешь… он не виноват… он… что он…

– Тебя ненавидит, дружок, – усмехнулся Кадм, и Рэми вздрогнул. – Боги, какой же ты… дурак, Рэми. Вместо того, чтобы поговорить, как всегда это делаешь, ты закрылся от своего принца. И все опять понял неправильно.

Он всегда понимает все неправильно, когда это касается его самого. Будто не верит, что его можно любить. Не хочет этой любви, считая себя недостойным. И эти глупости придется из него выбивать, ведь недоверие Рэми может стоит им дорого.

Ах, Мир, Мир, вот зачем было все это?

Солнце на миг зашло за тучу, и в зале стало как то тускло. Где то за спиной Тисмен перевязывал шипящего Мираниса. Шуршал по стенам, опускаясь, щит Виреса. Все закончилось, пожалуй, им больше нечего тут делать. Кадм подошел к Рэми, хотел положить ему руку на плечо, увести из этой залы, как мальчишка вдруг зло вырвался:

– Не тронь меня! – выкрикнул он.

Стало вдруг тихо. Совсем тихо. И Кадм понял, что все замерли, глядя на целителя судеб, все, даже измученный поркой принц. А смотреть было на что: мальчишка выпрямился вдруг, выразительный взгляд его засверкал гневом, а ладони сжались в кулаки. Да он злится… Точно злится! Вот же заноза в заднице, а?

И вновь вокруг все потемнело, а по паркету поползли тени птиц.