Миранис и сам понимал, что пора игр закончилась. Завтрашняя встреча тревожила душу тревогой, а еще больше – предстоящий неприятный разговор. С Рэми придется говорить. И даже, пожалуй, извиняться, а Миранис не извинялся никогда. И не думал, что придется.

Виссавийский посол уже вышел, и аудиенция, на счастье, должна была закончиться. И Миранис поддался вперед и чуть зашипел, сразу же вспомнив о своих ранах. Но жаловаться остерегся – знал, что не поможет. Знал, что придется выдержать до утра…

Знал, что и заслужил. И потому молчал. Уже хотел встать с трона, попрощаться с отцом и уйти, наконец, в свои покои, как что то незаметно изменилось. Появился перед троном дозорный, упал Миранису, не повелителю, в ноги, и вскричал:

– Мой принц! Прости, прости!

– За что? – холодно прервал его Миранис.

– Твой телохранитель… он с ума сошел… мы не знали… что оно заразно. Видят боги, не знали! Мой принц, прошу… прошу, он замок разнесет в этом безумии… а потом, если не остановишь… та дура же себе вены перегрызла… как животное… боги, целитель судеб!

Миранис уже не слушал, незачем это было слушать. Он поднялся, не обратив внимания не жжение с спине, сошел по ступенькам, и на миг порадовался, что предусмотрительный Кадм приказал дозорному убраться с дороги. Рэми сошел с ума… сошел с ума…

Мысль билась в голове раненной птицей, принц встал на синюю дорожку ковра в центре нефа, раскинул руки и позвал.

– Иди ко мне, мой целитель судеб. Иди…

И послал мягкую волну магию. Не вспугнуть. Не усилить безумия… просто позвать, ласково, как ребенка. Притянуть к себе связывающими их узами, скинуть щиты, забыть обо всем на свете, кроме сгорающей в огне магии души… Родной души… И залить все вокруг мягкой радостью, когда Рэми откликнулся. Услышал…

– Иди ко мне, иди…

Ударило в стены тугой волной, полетела на пол каменная крошка, взвились алым вихрем оконные стекла и осыпались вокруг светящимся водопадом… Алый закат ворвался внутрь, покрасил все в цвет крови, но Миранис не видел и не замечал ничего, кроме появившейся в дверях, охваченной синим огнем, фигуры.

        Вот ты и пришел, мой Рэми…      

Сказал что то дозорный и заткнулся, явно подчиняясь приказу Кадма, а Миранис с трудом удержал нервную дрожь. Таким он Рэми не видел никогда. Боялся увидеть, хотя недавно так страстно к этому стремился. Рэми был сломленным, безумным, с горящими силой глазами. Опасен, смертельно опасен для всех в этом замке, и если сорвался, то приводить его назад будет сложно, если не невозможно… но это был не срыв.

Руна на его лбу полыхала так, что слепила, синие потоки магии овивали его мягкой дымкой, спадали с его одежд светящимся шлейфом, струились по сапфирному полу и убегали в аркады под колонны. Рэми смотрел на своего принца, и в глазах его билась печаль. Опять хочет умереть? Уйти за грань, откуда манит покой… Миранис знал, как манит. Но отпускать телохранителя не был намерен. Как и дать ему и дальше упиваться безумием.

– Или ко мне! – позвал он, на этот раз твердо и холодно.

И Рэми шел… зачарованный улыбкой своего принца, его протянутыми руками. Шел… туда, куда тянули его узы богов, шел, скидывая на ходу щиты и одурманивая Мираниса своей печалью, болью, ядовитой сладостью своего безумия. Боги… знакомо, как же это знакомо, но Миранис отогнал опасное узнавание. Он дышал сейчас за двоих, жил за двоих, чувствовал за двоих, окутывая телохранителя своим спокойствием.

Иди… иди же…

И израненный, уставший безумец упал перед принцем на колени, ударил разбитыми в кровь руками в пушистый ковер и тихо прошептал:

– Мир… Мир…

Дрожит? Истекает на ковер черной, едкой болью.