Даниил стоял в маленькой комнате для допросов в одном из региональных отделений ФСМБ. Помещение было стандартным — голые бетонные стены, покрашенные в серый цвет, тусклая лампа под потолком, металлический стол, прикрученный к полу, два стула.

Напротив него, за этим столом, сидел молодой человек лет двадцати пяти. Худой, с нервными движениями. Бледный, словно не видел солнца месяцами. Глаза испуганные, бегающие из угла в угол. Журналист — Алексей Круглов.

Он раскопал компромат на генерала Тарханова. Серьёзный компромат — связи с криминальными структурами, отмывание денег через подставные фирмы, незаконные операции с использованием псайкеров против мирных граждан. Опасный материал и если бы он вышел в свет — скандал был бы чудовищным. Тарханов полетел бы с должности, может быть, даже сел бы в тюрьму.

Генерал не мог этого допустить. Поэтому вызвал Даниила в свой кабинет и сказал коротко и ясно:

— Сломай его. Полностью. Чтобы он забыл, что вообще хотел публиковать эту чушь. Чтобы боялся даже думать об этом. Чтобы при одном упоминании моего имени его трясло. Понял?

— Понял, господин генерал.

— И сделай это тихо. Без следов. Никаких повреждений мозга. Чтобы потом его выпустили, и все подумали, что он просто передумал. Испугался или купился на что-то.

— Будет сделано.

Даниил вошёл в комнату для допросов, закрыв за собой дверь. Сел на стул напротив журналиста, сложив руки на столе. Посмотрел ему в глаза спокойно, почти дружелюбно.

Алексей дёрнулся, но не отвёл взгляд. В его глазах промелькнула надежда — отчаянная, цепляющаяся за соломинку надежда.

— Вы… вы не из тех, кто работает на Тарханова, да? — голос дрожал, но в нём слышалась попытка держаться. — Вы поможете мне? Я знаю, что-то, что делает Тарханов — незаконно! У меня есть доказательства! Документы, записи, свидетельские показания! Если вы честный человек, если вы служите закону, а не…

— Тише, — мягко, почти ласково сказал Даниил.

И коснулся его разума.

Легко, почти нежно, словно прикосновение пёрышка к поверхности воды, но этого хватило.

Даниил мгновенно нашёл эмоциональные узлы в психике журналиста — те точки, где концентрировались страхи, сомнения, неуверенность. Каждый человек был пронизан ими, как паутиной. Надо было только потянуть за нужную нить.

И он начал тянуть профессионально и безжалостно. Страх перед Тархановым, который был там фоновым беспокойством, Даниил раздул до размеров всепоглощающей паранойи. Сомнения в правоте своих действий, которые журналист подавлял, превратил в чувство вины, грызущее изнутри. Неуверенность в себе, спрятанную глубоко, вытащил на поверхность и увеличил до паники.

Алексей дёрнулся на стуле. Глаза расширились, а дыхание участилось.

— Что вы… что вы делаете… — прошептал он.

Даниил не ответил. Просто продолжал давить, ломать, выкручивать психику, как выкручивают мокрую тряпку, выжимая последние капли.

Потому что так приказал Тарханов. Потому что он был инструментом, обязанным выполнять приказы. Потому что… потому что, если честно, ему это нравилось.

Нравилось ощущение абсолютной власти. Контроля над чужой душой, всемогущества в этой маленькой серой комнате. Он был богом здесь, решал, кто сломается, а кто нет. Кто будет плакать, а кто смеяться. Кто останется собой, а кто превратится в пустую оболочку.

Алексей начал дрожать всем телом. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Потом он заплакал — тихо сначала, всхлипывая. Потом громче, потом закричал, схватившись за голову.

— Пожалуйста! Прекратите! Пожалуйста, я ничего не буду публиковать! Я уничтожу все материалы! Сожгу! Удалю! Забуду, что вообще что-то знал! Только прекратите, прошу вас!

Но Даниил не прекращал.