Только сейчас я заметил, что она спала одетой.

– Все, идем? – торопливо сказала Мила.

– Куда? – спросил я.

– Ты опять за свое? О чем мы вчера говорили?

– О многом.

– Ну хватит, прошу тебя. Пойдем, пожалуйста.

– Мы не пойдем, – пришлось сказать мне.

– Как?! – воскликнула она. – Ты ведь обещал!

– Я не обещал. Я сказал «посмотрим».

– А на что тут смотреть? Долго это еще будет продолжаться? Все это слишком затянулось, тебе не кажется?

– Меньше суток прошло, а ты говоришь «затянулось», – съязвил я.

– Замолчи! Нужно идти в город, слышишь? И мне, и тебе надо на работу!

– Мне пока не надо, – показал я на свою переносицу. – У меня больничный.

– А мне надо! – крикнула она.

– Ты и здесь проживешь… Здесь даже работать не нужно, чем плохо?

– Ты полный псих, – зашипела она. – Ты же будешь за это отвечать, неужели не понимаешь? Тебя посадят в тюрьму или, скорее, в психушку!

– Напрасно ты угрожаешь, – заметил я. – Ведь я тебя тогда тем более не захочу отпустить… Точнее, не «отпустить», а… как это сказать?.. Я ведь тебя не держу, как уже говорил, стало быть, и отпускать не нужно…

– Миша, Миша, – как-то фальшиво заговорила она и вдруг переместилась ко мне на матрац. Вытянувшись рядом со мной, она стала целовать меня, гладить по лицу. – Миша, давай решим наш вопрос полюбовно. Сейчас мы займемся… этим… так же, как раньше, как когда-то… а потом… потом просто забудем об этом! И ты, и я никому об этом не скажем. Я ведь и не смогу сказать, иначе муж меня просто убьет! Мне и так трудно будет объяснить, где я была эту ночь… Да, кстати, меня ведь, наверно, уже ищут, – внезапно забеспокоилась она и тут же забыла, что еще секунду назад пыталась меня соблазнить.

Я поднялся на ноги:

– Пойду разведу костер.

– Зачем? – посмотрела на меня снизу Мила.

– Чтобы позавтракать, зачем же еще… Ты будешь кашу?

– Ничего я не буду, – пробурчала она, закрывая глаза.

– Ты и вчера ничего не ела. – Мне только сейчас пришло это в голову.

– Тебе какое дело?

– Мила, если ты хочешь объявить голодовку…

– Да, хочу! – перебила она и тоже вскочила на ноги. – Точнее, я просто не хочу ничего есть здесь, с тобой, в этом твоем доме! Вернее, в этой жалкой карикатуре на дом!

Меня это немного обеспокоило, но потом я решил, что она блефует. Просто хочет запугать. Она совсем не такая, чтобы прибегать к крайним мерам – объявлять голодовку и тому подобное. Захочет по-настоящему есть – не вытерпит: станет есть.

– Ладно, – сказал я, – пойду готовить. Когда захочешь, присоединяйся.

Уже в середине дня Мила съела две большие тарелки. Ела сердито, торопливо, то и дело кидая на меня ненавидящий взгляд.

Я повеселел. Я не сомневался, что скоро она привыкнет. Возможно, уже через неделю перестанет и домой проситься… И заживем мы с ней так, как мне давно мечталось.

А на Рому теперь плевать. Я вообще уйду с «Мосфильма». На студию Горького переведусь.

17

Валентин

Миша открыл мне дверь, и я понял, что он мне не рад. Лицо у него перекошенное. Никогда я его таким не видел.