Крякнув, лифт задрожал и медленно распахнул створки на седьмом этаже. Я даже не сразу сообразила, где нахожусь. Дело в том, что стены лестничной площадки, на которую я прибыла, отличались от всего подъезда, как благородная красная икра от своего кабачкового собрата. Передо мной открылся просторный холл, отделанный керамической плиткой цвета бирюзы. В левом торце холла перламутрово белела одна единственная дверь. Судя по латунным цифрам на двери — это и была нужная мне квартира. Но куда делись остальные три? И почему первый этаж — чистенький, не спорю — все-таки был предбанником обычной панельной многоэтажки, а это великолепие мне напомнило холл качаловских апартаментов? Поколебавшись ровно минуту, я нажала кнопку звонка.

Судя по тому, что дверь мне открыли не сразу, хозяин предварительно некоторое время изучал мою персону на экране видеофона, глазок которого я рассмотрела над входом.

— Вы из «Твиста»? — спросил дородный мужчина, приоткрыв дверь на ширину внутренней цепочки.

— Совершенно верно. — Я лучезарно улыбнулась. — А вы — Генрих Михайлович?

Дверь опять закрылась, чтобы через секунду широко распахнуться.

— Милости прошу!

Внук Серафимы Львовны был высок, полноват и неуклюж. На вид ему было около тридцати пяти лет. Синий пиджак абсолютно не гармонировал с зелеными брюками, а желтая рубашка, дополнявшая костюм, свидетельствовала о полном отсутствии вкуса. Мужчина нервно потирал толстые волосатые пальцы.

— Вы принесли документы?

— Конечно.

Генрих Михайлович требовательно протянул вперед руку.

— Но, может быть, я все-таки войду?

— Господи, простите. — Неуклюжий великан посторонился. — Я со вчерашнего дня сам не свой.

— Еще раз примите мои соболезнования.

— Спасибо. Хотя мы давно ждали чего-то подобного…. Понимаете, возраст, стенокардия… — Господин Паук повел меня в глубь квартиры. — Бабуля несколько неадекватно оценивала ресурсы своего организма. А позавчера вечером, когда случился приступ, меня не было дома. Врачи сказали, что, появись я на пару часов раньше, Серафиму Львовну можно было бы спасти.

— Так у нее были проблемы с сердцем? — Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы причина смерти Моториной была какой-то другой.

— Увы,… — Генрих растеряно развел руками.

— Значит, смерть вашей бабушки была абсолютно естественной? — я внимательно посмотрела на внука. Но он не отвел взгляда.

— А какой еще? — Генрих привел меня в гостиную, — Впрочем, вы проходите, присаживайтесь. Сейчас я соображу нам с вами кофе или чай. Вы что будете?

— Кофе. Черный. С одним кусочком сахара. — Я внимательно осмотрелась. Квартира выглядела неправдоподобно большой. Скорее всего, господин Паук (ударение на первом слоге) выкупил в собственность все квартиры на этаже и благодаря перепланировке превратил обычные помещения в стильный шоу-рум эпохи Людовика XIV. С низких потолков свисали разлапистые бронзовые люстры, цепляясь паучьими лапами за замысловатую лепнину. Каждая комната (во всяком случае, из тех, что я заметила) была не менее сорока квадратных метров. Мебель гостиной и та, которую я успела заметить по ходу движения, явно не отечественного производства. Бархат, парча, позолота, инкрустация, модные и очень дорогие «червоточины».

— Красиво у вас, — прокомментировала я свои впечатления вернувшемуся Генриху.

— Да! Эта квартира — прихоть моей бабули. — Скороговоркой ответил мне внук, — После того, как на соседней улице произошел теракт, в котором погибли две бабушкины приятельницы, мы переехали с Мичуринского проспекта в этот район.