– Па-альма не моя. – Я тоже сел, обнял ее и уткнулся лицом в волосы. В лак. В блестки. В нимб. – Я как раз крепкий середняк, не надо меня никуда сажать.

Она засмеялась. И вскоре мы уехали ко мне домой.

В чем-то она была права, и касалось это не только здоровой и нездоровой конкуренции. Середняку хорошо. В литературе на середняк обычно не пишут разгромных отзывов. В политике – не рисуют обидных карикатур. В жизни середняк не подвергают публичным казням на гильотине… Идеально для человека, который хочет покоя. Но вот Варьку что-то упрямо толкало вперед. Дальше. В мир за миром, в душу за душой. А потом и в смерть.

Два.

Один.

* * *

9:40. Нет опечатывающих лент. Давно засохла мартовская грязь на полу. Каждая вещь на своем месте. Квартира спит в хрустальном гробу весенней тишины.

В права наследования я еще не вступил, но кто запретил бы мне сюда прийти? Оглядеть отходящие слоями обои, раздолбанные косяки, неровный исцарапанный паркет, напоминающий медовые соты. Немногочисленные фотографии. Компьютер, на системнике которого по-прежнему мигает иногда лампочка. Платья в шкафу. Посуду на кухне.

На столе графин с водой, у мойки – пустая чашка с тонким черным ободком кофе на дне. На подоконнике – трупы. Варь, твои цветы засохли. Три из четырех стоят жухлые, желтые, жалкие, один кактус держится. Представляешь? Ты умерла быстро, а они умирали от жажды еще две недели. Или сколько там? Сколько прошло? Нет, меньше… Интересно, каково это – каждый день ждать, что кто-то придет к тебе и спасет, и не дождаться?

Голое, без занавесок, окно в комнате. Рассохшаяся белая рама открывается легко. Ветер в лицо. Завтра уже апрель. Март улетает вместе со своим неопределенным серо-голубым небом, сквозняками и ОРВИ, а апрель прилетает с птицами и запахами первых робких шашлыков в лесопарке. Я тоже готов лететь. Жаль, Дмитрий, когда ему сообщат, проклянет меня всеми правдами и неправдами. Если разобраться – за дело. В мои годы уже не прыгают из окон. В мои годы углатываются таблетками и ложатся поспать, или идут в воду и не возвращаются, или цепляют веревку на крюк покрепче – делают все, чтобы поменьше осложнять другим жизнь. Записки пишут, старательно намекают на то, что «Сам, все сам, просто закопайте и оставьте, оставьте в покое, я очень устал». А я? Подростковые выверты. Ее город, и дом, и окно. Повторяющаяся смерть в «нехорошей квартире», замыкающая сама себя, как та самая лента Мебиуса: разрежешь ровно посередине – а она станет только длиннее.

На пальцах – белые следы облупившейся извести. За спиной:

– А я тебя ждал. С ранья, между прочим, караулил. Закрой окно.

Почему-то удивления нет. Вообще ничего, только тупое механическое повторение:

– С ранья?

– С четырех утра, угу.

– Привет, Жень.

Оборачиваюсь. Джуд, кажется, заявился из ванной – откуда еще, если это однушка и на кухне я его не видел? Он в очередной дурацкой рубашке, под джинсу. С подтяжками. В нелепо коротких брюках-дудочках. Торчат особенно высоко два вихра волос. Мартовский заяц как есть. И даже в руках у него чайник – электрический, белый поцарапанный самсунг.

– Пожалуйста, закрой окно. С этой стороны. Вот так.

Может, он все-таки гипнотизер. А может, просто пришел вовремя, до критической точки, когда старик с косой или кто-то более колоритный, шамкнув слюнявым ртом и мелко хихикнув, заявил бы ему: «У тебя здесь нет власти, мальчик». Смотрит он внимательно, делает наконец пару широких шагов. Носки разные. На правом, голубом, действительно зайцы. На левом, желтом – черепахи. За эти носки удобно цепляться взглядом.

– Ну и зачем? – тихо спрашивает Женя.