– Не-е. Это не я. Но я мог бы! А все-таки что ты имеешь в виду?

Может, не надо было вот так откровенно, глупо, мемно. Но сейчас я понимаю: спросить стоило давно. Есть много ненужных вещей, которые я могу не знать о своих авторах и жить спокойно: во что они верят, с кем спят, что едят в тяжелые дни, что в легкие. Но… разве не стоит узнать это о людях, которые, на беду свою, подпустили меня близко? Вот так близко. Настолько, чтобы приехать в чужую квартиру к часу самоубийц – на случай, если я затуплю.

– Я имею в виду, что ты из этого вот инфантильного – все ведь трубят, что инфантильного, – поколения, а у тебя откуда-то стержень. Стержень, ясность сознания, но ты все это держишь при себе. Проповеди у тебя ненавязчивые. Тебе двадцать девять или сколько там? Ты ведешь себя на семнадцать, а думаешь на девяносто. На хорошие, не бездарно прожитые девяносто. Как это работает?

– Ну…

Джуд садится, свешивает ноги, начинает болтать ими. Быстро наклоняется, опять хватает чайник и прижимает к себе. Молчит. Может, я загнал его в тупик? Или он выбирает: деликатно меня послать за такое нарушение личных границ или грубо. Не посылает. Качает головой, улыбается глазами. Я не люблю эту его улыбку-невидимку. Не могу ее понять.

– Варя была похожая. Ты поэтому на нее и запал. Случаются в нашем «инфантильном», не побывшем пионерами поколении удивительные образцы, да? Почти люди, почти человеки.

Кусаются мои авторы. Потому что я сам, беззубый бронтозавр, все еще кусаюсь. Вот и этот куснул в отместку, имел полное право. И еще гуманно так, не до крови.

– Ты же понимаешь, я не об этом. И… я не хочу о Варе. Ладно?

Знаю, он не станет настаивать. Так и есть. Но усмехается он уже открыто, остро:

– Так уж хочешь обо мне?

Хочу о чем угодно, но не о ней. И Джуд, угадав, дергает плечом.

– Ладно. Мне тоже хреново. Из-за нее, а до недавнего времени было и еще из-за кое-каких вещей. Долго было. А когда долго хреново, ты либо ломаешься, либо начинаешь сиять, чтобы хоть кто-то куда-то выбрался. Как… солнечный волк, наверное. Я выбрал второе. Устроит?

Тут он резко, нервно встает. Идет ко мне навстречу, теперь медленно и как-то нетвердо. Останавливается рядом и вдруг…

– Женя?

Он выливает на меня холодную воду из носика чайника. Не много, не больше чем полчашки, столько же – на себя, так что опадают вихры заячьих ушей. Я чувствую: вода бежит по лицу, по шее – бежит и смывает, тащит с собой зовущую мартовскую пустоту. Не двигаюсь, только пристально смотрю в ответ. У Джуда в глазах нет тибетской нирваны, нет нирваны хотя бы какой-то – одна беспробудная безнадежность. Может, семнадцать. Может, и девяносто. Но ничего хорошего нет ни в одинокой юности, ни в одинокой старости. И я говорю то, что говорил несколько дней подряд Динке. Говорил, даже не пытаясь вырваться из бесконечного Дня сурка. Видимо, продолжу говорить до скончания веков. Пока помогает.

– Женя, пойдем попьем чаю.

Эти слова говорят и в мире его книг. На местном языке это в зависимости от интонаций означает «Я протягиваю тебе руку», «Я забочусь о тебе» или просто «Спасибо».

Женя уже не усмехается – улыбается. Губами, а не только глазами. И расползаются углы рта, и проявляются генетические дефекты коротких лицевых мышц, которые в книгах намного, намного чаще зовут ямочками на щеках. Я вижу их в третий или четвертый раз в жизни, не больше. Хотя мы с Джудом Джокером знакомы пятый год.

– Пойдем.

По пути он подходит к стационарнику и зачем-то вытаскивает, почти вырывает из системного блока торчащую там красную флешку.