– Жень, а эти твои… ну, периодические похождения? Это как, если все так серьезно?

Пусть даже бронтозавру простительно, но мне не хочется, чтобы это выглядело как осуждение. Это и не оно, просто непонимание. Передо мной чудо-юдо, зверь невиданный, дикий, но симпатичный. Мне почти любопытно. Впервые за много дней. И я цепляюсь за эту эмоцию, как за край подоконника, с которого чуть не…

Женя оборачивается, долго и задумчиво смотрит через плечо. Взгляд скептично-усталый: видно, я зря. Я уже думаю капитулировать, но тут он бросает:

– Примерно как сожрать картошку фри раз в сто лет, просто потому что выглядит неплохо, хотя нахер она тебе не сдалась, как и ты ей. Да и вообще. – Тут вид его становится слегка шкодливым: маска снова на лице, жди атаки. – Что ты зовешь похождениями? За кого держишь меня, дорогой издатель?

– Ну…

Воспитание все-таки мешает. Жене, впрочем, и «ну» достаточно: надувшись, палец он поднимает так важно, будто выступает перед своими студентами.

– Танцы, эй, слушай! Танцы же, не секс. Я говорил. Ты не представляешь, как меня иногда… иначе не скажу, распирает, как хочется куда-то это все выплеснуть, как я понимаю всяких высокогорных шаманов с их…

– А «стихи и проза, лед и пламень» в туалете? – подначиваю я. – Шаман…

Но Женя не смущается, лишь морщится.

– Только если Хао Асакура, и не из манги, а из аниме.

Непонятно, но правильнее погуглить потом, чем спрашивать сейчас. Зато вдруг вспоминается наша с Женей вечная шутка про внутреннего демона, вспоминаются и некоторые… нетипичные для него нотки в постах. Особенно в одном старом, про то, как важно в той или иной форме кричать о своей боли. Под той записью многие читатели написали «Спасибо за поддержку» или «Очень светло», а вот меня от каждого абзаца пробирал необъяснимый озноб, будто я что-то то ли подглядел, то ли подслушал. Возможно, и танцы – крик, и импульсивные выходки Жени – крик, и даже эта самая, черт ее подери, картошка…

– А до картошки редко доходит, и я никогда не лезу сам, – наконец отвечает он, всякая шкодливость с лица стирается, и следующие слова я едва слышу: – Думаешь, в другой стране такое бы было?

– А что тебе страна?.. – Я невольно вздыхаю. Картошка фри, танцы, шаманизм… Ох уж это поколение гурманов-эпикурейцев-философов. Почему нельзя без метафор?

Женя продолжает на меня смотреть, забыв о чае. Теперь я точно уверен: он не злится, не обижается, а подбирает слова – как для ребенка, которому надо объяснить, откуда берутся дети, при чем тут аист и почему иногда аистов два. Когда он заговаривает, голос звучит немного тускло, но мягко, без надлома. То, что я слышу, для него привычно. Прожито. И принято. И лежит просто удивительно далеко от моего мира.

– В другой стране он вряд ли сказал бы, что мне лучше иногда пробовать с другими, потому что «сам знаешь» плюс «возраст». Ну и еще полдюжины вечных попыток не угробить мою молодую жизнь. В другой стране были бы кольца, общая хата и ватага животных и кто-нибудь приемный, если б хоть один из нас любил мелких. Не в любой «другой стране», конечно, но все-таки. А в этой есть только прокачиваемое год от года мастерство конспирации, «он же мне как отец» и картошка фри… – Снова он усмехается. – Хотя моя последняя порция, с Пушкиным, была в прямом смысле последней.