Женя вдруг, будто вспомнив о чем-то, потирает спину, а потом возмущенно фыркает. И, глядя на него, я понимаю, что очень хотел бы, чтобы для таких простых желаний, как спокойная жизнь вместе, никому не нужно было переезжать в другую страну. И тем более изображать из себя веселых тусовщиков-Арлекинов с глазами тоскующих Пьеро.

– Значит, это были попытки направить тебя на путь… ну, какой-то другой?

– Которые провалились! – Он снова бодро начинает шуршать на полках, потом – возиться с чайником. – И не понимаю я, зачем было пробовать.

Может, это и лишнее, но промолчать не выходит.

– А я понимаю, пионер. Тебе просто человек хороший попался.

Джуд тут же фыркает в своей обычной колкой манере.

– Это было риторическое замечание. Так что молчи, молчи…

И я молчу, замерев взглядом на голубых васильках. Я вдруг думаю о диком – о нашем с Варей будущем, теперь уже фантомном. О том, что ждало бы нас лет через семь, посмей я отнять столько ее времени и не упорхни она сама в объятья посвежее. Там было бы «Пусть Даня сводит тебя на выставку катан», и «Может, тебе с Женей сходить в клуб?», и «Помнишь своего друга детства, Тима? Он женился?». Сейчас, когда мы с ней оказываемся у зеркала, – оказываемся, только так, ведь мыслями я в иной реальности, – мы напоминаем Цезаря и светловолосую Клеопатру. Но еще немного – и мы станем наброском Пукирева, небрежной вариацией на тему «Неравного брака». Я жмурюсь, потираю веки – и будто со стороны вижу трещины морщин в углах своих глаз, тонкую паутину – на щеках. Нет. Не хочу так. Тупик. Есть ли реальность, где из окна падаю я, а Варя спокойно идет дальше?

Женя тем временем бубнит надуто, и в его речи я слышу забавные и горькие отголоски собственных мыслей:

– Мы ведь были… как в эйфории друг от друга. А потом, через год-два, заело вот это ваше «я слишком то, я слишком се» и началось периодическое «Своди Дашу с потока в музей», «Сходи в клуб», «Познакомься с подругами сестры». «У тебя жизнь впереди, не теряй ее, а ко мне всегда можно, если я понадоблюсь. Можно, но не нужно, понимаешь? Я тебе не нужен». Я раз психанул, напрямую спросил: «Ну а я… вам?» Он не смог соврать, он вообще не по вранью, такое воспитание, старомодное, офицерское. Через несколько секунд мы уже целовались. И так каждый раз. Год за годом. Смог бы ты так жить, Паш?

Вот о чем был крик. «Я не могу получить то, что мне важнее всего». И ведь ничего, в сущности, нового. В горле как-то сухо становится, больно, зато оно наконец разжимается. Скорее бы чай…

– И ладно бы трусость, а не совесть, – устало продолжает Женя, стуча посудой. – Ладно бы что-то отрицал, ладно бы сам женился на своей Ваське… так коллегу его мечты зовут, с которой они чаи вечно гоняют и хихикают. Там душа, косы, красота писаная, да еще в Чечне вместе были, я бы понял. Ладно бы надоел я ему, это я умею, но… когда гонят прочь, так не обнимают, так не заботятся. На звонки не отвечают после первого же гудка. Дурак. Профессор… а дурак. Но этого я ему сказать не мог и просто брал измором как мог. Думал, что-то докажу. Маленький был.

Слово «дурак» он произносит с такой нежностью, что я опять открываю глаза, чтобы на него посмотреть. Уголок Жениного рта изогнут – но улыбка не горькая, а торжествующая.