На самом же деле я просто зачем-то вскинул руки вверх. Почему? Откуда мне знать? Возможно для того, чтобы закрыть ими глаза и не видеть тот ужас, который должен был вот-вот со мной случиться. А так как камера все ещё была зажата у меня в руках, то она, разумеется, тоже взметнулась вверх, попутно крепко ударяя меня объективом по подбородку.

Но это было всего лишь секундное замешательство. К тому времени, как я опять, стремительно набирая скорость, мчался по тропинке, мне уже было совершенно ясно, что челюсть мне все-таки не отстрелили.

И я снова начал думать о том, что, может быть, все у меня ещё получится.

И эта уверенность крепла.

И все получилось.

Я сидел в своем “кадиллаке”, пытаясь попасть ключом в зажигание. Теперь, когда я всех обманул и перехитрил, включая и самого себя, мне нетерпелось как можно скорее убраться из “Хидден-Вэли”, этого тихого, райского уголка.

Мне даже удалось немного передохнуть, когда тяжело переставляя ноги и спотыкаясь, я свернул с тропинки и почти неосознанно плюхнулся под маленький кустик, ощетинившийся во все стороны длинными, зловещими шипами. Но поспешная пробежка в обратном направлении по тропе, а затем и по дорожке, ведущей назад в сторону отеля — после того, как четверо моих преследователей, находившиеся, очевидно, уже на последнем издыхании, тяжело протопали мимо моего убежища — отняли у меня последние силы, и теперь мою усталось можно было сравнить разве что только с трупным окоченением.

Я не собирался снова показываться в отеле, хоть и был уверен в том, что Флек, Арри, Малютка Фил и четвертый бандит ещё очень долго будут тупо нарезать круги по лесу. Лишь одна Дилли могла бы одержать надо мной верх в честной схватке, но она играла не по правилам.

Поэтому я продолжал шарить дрожащими руками, пока, наконец, не вставл ключ в зажигание, а затем завел машину и уехал, представляя в этот момент огромную опасность не только для самого себя, но и для всех прочих живых существ в округе.

Но, по мере того, как я приближался к дому миссис Холстед, самочувствие мое заметно улучшилось. А если не обращать вниманиея на колющую боль в груди, раскалывающуюся голову, дрожь в ногах и ещё кое-где, то чувствовал я себя просто замечательно.

Потому что все закончилось.

По крайней мере, теперь все стало понятно, картина прояснилась, все части рассыпавшейся мозаики заняли свои места, преступники изобличены, преступление раскрыто. Аналитическая часть, так сказать, подошла к концу.

Оставалась лишь развязка, заключительная часть драмы с финальными сценами, где требовалось могучее тело и здоровое сердце, сила и выносливость, и темперамент, и удачливость. Это была практическая часть.

Да, думал я, выписывая зигзаги по шоссе, я сделал это.

Но даже теперь я чувствовал себя так, как будто каждый из мускулов моего тела был вспорот и выпотрошен, подобно рыбе на базаре, и если только что совершенное мною было умственной работой, то теперь оставалось лишь гадать о возможных последствиях перехода к активным действиям.

— Ну как, Умник у тебя уже побывал? — поинтересовался я у него.

— Ага. Мы все отправили на проверку и уже получили ответ. Но твой Умник так и не признался мне, откуда у него эти отпечатки; сказал, что он просто посыльный.

— Это я велел ему так отвечать. Что ж, я очень рад, что он справился с поручением.

— Вынужден признаться, что меня это тоже радует. А ты уверен, что это отпечатки именно этого самого Эдварда Уоллса?

— На все сто. — Я велел Умнику проникнуть в дом Уоллсов в Беверли-Хиллс. Но Сэму наверняка было бы неприятно узнать об этом, поэтому ему я ничего говорить не стал.

Он же тем временем продолжал.