— Пересадки кожи не получится. Врачи категорически против. У вас полно каких-то странных антител…

— Это я уже слышал. — Совершенно спокойно.

— Даже ваша собственная новая кожа отторгается.

— Как я ее понимаю! — отозвался Беррис.

— Может, попробовать что-нибудь вроде маски? — после некоторой паузы предложил Аудад; они проходили мимо цереуса гигантского. — Конечно, это не очень удобно… Но в последнее время появились совершенно фантастические полимеры. Маска практически дышит. Почти невесомый пористый пластик. Не пройдет и недели, как вы привыкнете.

— Я подумаю об этом, — пообещал Беррис и присел на корточки возле маленького ферокактуса пурпурового. Утыканные шипами меридианы сходились к вершине-полюсу. Крошечные бутоны набухли и, казалось, вот-вот были готовы раскрыться. Из земли торчала маленькая светящаяся таблица.

— Echinocactus grusonii, — вслух прочел Беррис.

— Вы зачарованы этими кактусами, — произнес Аудад. — И что вы в них нашли!

— Красоту.

— Что? В этих колючках?

— Мне нравятся кактусы. Я был бы не прочь всю жизнь провести в саду среди кактусов. — Кончик пальца прикоснулся к шипу. — Вы знаете, что на Манипуле не растет почти ничего, кроме колючих суккулентов? Не кактусы, конечно, но близкие родственники. Манипул — это планета-пустыня. Вокруг полюсов есть плювиальные зоны, а чем ближе к экватору, тем климат суше. На экваторе дождь случается раз в миллиард лет, в умеренных зонах — несколько чаще.

— Что, ностальгия замучила?

— Не совсем. Дело в том, что именно там я познал красоту терний.

— Терний? Это шипов, что ли? Но они же колючие!

— В этом и есть красота.

— Теперь вы говорите прямо как Чок, — пробормотал Аудад. — Боль — наш учитель, любит говорить он. В страдании — познание. Шипы прекрасны. А розы что, не прекрасны?

— Не бывает роз без шипов, — негромко напомнил Беррис.

— Тогда тюльпаны. — Аудад был чем-то сильно раздражен. — Тюльпаны!

— Шип — это всего лишь видоизмененный лист, — произнес Беррис. — Идеально приспособленный к враждебному окружению. Кактусы просто не могут позволить своим листьям иметь такую же поверхность испарения, как у обычных растений. Они вынуждены приспособиться. Не понимаю, почему вам такая адаптация кажется уродливой.

— Если честно, я просто никогда об этом на задумывался… Послушайте, Беррис, Чок хотел бы, чтоб вы задержались тут еще на неделю-другую. Надо сделать дополнительные анализы.

— Но если пластическая хирургия ничего не может…

— Речь идет об общем обследовании. Чтобы начать работу над… э-э, новым телом.

— Понимаю, — коротко кивнул Беррис и повернулся лицом к солнцу. Зимние лучи упали на изувеченное лицо. — Как здорово все-таки снова увидеть солнце! Барт, вы даже не представляете, как я вам благодарен. Вы силком вытащили меня из моей берлоги. Развеяли сгущавшийся в душе мрак. Теперь я чувствую, как внутри у меня все оттаивает, приходит в движение… Или я уже запутался в метафорах? Сами видите, я уже не та ледышка, что несколько дней назад.

— Вы достаточно оттаяли, чтобы принять посетителя?

— Кого именно? — Тут же вернулась настороженность.

— Вдову Марко Пролиссе.

— Элизу? Я думал, она в Риме.

— Рим отсюда в часе лету. Она очень хочет увидеться с вами, говорит, якобы к вам ее не пускают власти.