Синнаминсон пришла вместе с остальными его спутниками и сидела рядом с ним во время ужина, даже немного потанцевала с ним, однако он не смог найти для нее нужных слов и поэтому они почти не разговаривали. Тагвен поначалу был малообщительным, хотя после эля он раскрыл рот и начал бесконечно разглагольствовать о преимуществах упорного труда. Хайбер смеялась, хлопала в ладоши и приветливо разговаривала с Пеном, как будто до этого не было никакого конфликта между ними.

Только тогда, когда наступил поздний вечер и его глаза настолько отяжелели, что он боялся свалиться, если вскоре не ляжет спать, эльфийка подошла и присела рядом с ним. В этот момент он сидел один, потягивая эль, слушая музыку и любуясь на танцы троллей в свете костров, которые те исполняли, как ему казалось, с неуемной энергией.

— Ранее я была к тебе слишком строга, — сказала она, положив свою руку на его. — Я не собиралась ругаться. Тогда я была озлоблена, я просто сорвалась. Я думала, что ты знал о проблеме, но поразмыслив позднее, я поняла, что ты ничего не знал.

Он посмотрел на нее:

— О какой проблеме?

— Если я тебе расскажу, ты должен пообещать сохранить это в тайне. Обещаешь?

Он кивнул:

— Да, обещаю.

— Когда я услышала, как ты говорил Синнаминсон, что она не может пойти с нами, единственное, о чем я смогла подумать, это каким же бесчувственным ты был при ее положении. Ты смотрел на это с точки зрения здравого смысла: если бы она пошла, то снова оказалась бы в опасности, а ты хотел удержать ее в безопасном месте. Я посмотрела на это ее глазами: ты бросал ее, как неполноценную и бесполезную, которая больше не достойна быть частью твоей жизни. Она влюблена в тебя, Пендеррин. Я ведь предупреждала тебя насчет этого, но ты не обратил должного внимания на мои слова. Ты решил действовать по–своему, проводя уйму времени с ней на борту корабля, говоря ей о том, какая она очаровательная.

Он мгновенно ощетинился:

— Я не говорил ничего, чего не было на самом деле! В любом случае, я не понимаю…

Она предостерегающе подняла одну руку:

— Не говори ничего больше, пока не выслушаешь меня. Ты, действительно, не понимаешь. Если бы ты понимал, мы бы не вели этот разговор. А теперь, слушай. Как ты думаешь, что с ней случилось после того, как чудовище убило ее отца и остальных двоих? Ты думаешь, ее оставили в покое? Ты думаешь, что ее использовали только для того, чтобы выследить тебя? Уже было довольно того, что ей пришлось лежать связанной и беспомощной под палубой и слышать крики своего отца и его кузенов, когда они умирали; одного этого хватило бы на всю жизнь. Однако, это еще был не конец.

Он похолодел:

— О чем ты говоришь?

Ее темные глаза смотрели на него:

— Я говорю о том, что она пережила три дня наедине с этим чудовищем, и он не довольствовался только использованием ее дара ночного зрения. Он использовал ее и другими способами тоже. Она рассказала мне. Ты не спрашивал ее, не подверглась ли она физическому насилию, не так ли? Тебе никогда не приходило в голову, что над ней могли издеваться и по–другому. Эта тварь, это существо, которое схватило ее, нисколько не стеснялось смотреть на страдания других. Ему это нравилось. Ему доставляло удовольствие причинять другим боль. Все  виды  боли.

Он  уставился  на  нее. Он пытался что–то сказать, но слова застряли у него в горле. На него накатила волна тошноты.

— Теперь она считает себя недостойной. — Хайбер не отводила взгляда. — Когда ты говоришь ей, что она больше не может идти с тобой, она видит в этом лишь подтверждение того, что она уже о себе думает — что она ничего не стоит, что никто не сможет ее полюбить.