— Я говорил совершенно не думая о том, что я говорю, — продолжал он, наблюдая за реакцией на ее лице. — Ты спросила, по–прежнему ли я забочусь о тебе, и это так. Именно поэтому я так быстро сказал тебе, что ты не сможешь пойти с нами. Все, о чем я мог думать, состояло в том, что я буду делать, если с тобой еще что–то случится.

Она все равно ничего не ответила. Они сидели наверху огромной чаши Места Собраний, амфитеатра, который использовался, когда избирали матурена, для музыкальных и песенных представлений во время фестивалей и праздников, и для собрания всего населения, когда было необходимо принять решения, которые касались всего поселка. Он находился рядом со скалами на южной окраине поселка, окруженный каменными стенами и морозостойкими елями, как оазис спокойствия в этом суетливом сообществе.

Амфитеатр был пуст, за исключением мальчика и девочки. Пен вздохнул:

— Я хочу, чтобы ты забыла о том, что я сказал. Ты спасла наши жизни над Лазарином, когда за нами гнался «Галафил». Благодаря тебе мы избежали опасностей в Шлаках. Ты доказала свою ценность тогда и я не имею права сомневаться в этом теперь. Я не имею никакого права указывать тебе, что ты должна делать. Ты  сама  можешь  это  решить.

— Ты разговаривал с Хайбер? — тихо спросила она.

— Я думал о том, что она сказала, — ответил он, избегая ответа. — Она была такой злой со мной. Мне потребовалось какое–то время, чтобы разобраться. — Он взъерошил руками свои рыжие волосы. — Я не понимал, почему она была такой сердитой, пока не подумал над этим как следует. Я осмелился говорить тебе то, на что не имел права. Ты просила меня, потому что хотела моей поддержки. Я должен был это понять, и должен был дать ее тебе.

Она продолжала вязать, ее пальцы двигались плавно и уверенно, продевая и подтягивая цветные нити, используя челнок, чтобы разделять и затягивать их. Он ждал, не зная, что еще сказать, боясь, что и так наговорил слишком много.

— Значит теперь у меня есть твоя поддержка? — наконец спросила она.

— Да.

— И  ты  хочешь, чтобы  я  пошла  с  тобой? Лично  ты?

— Да, хочу.

— Зачем? Скажи мне, Пендеррин. Зачем ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Он замялся.

— Я не хочу, чтобы о нас с тобой судачили.

— Но о нас с тобой уже судачат. Это произошло с самого первого дня, как мы встретились. Ты разве этого не знаешь?

Он  кивнул:

— Полагаю, да. Я просто не хочу этим пользоваться, как основанием того, что ты пойдешь с нами. Но так оно и есть. Я хочу, чтобы ты пошла с нами, потому что хочу, чтобы ты была со мной. Я не хочу, чтобы ты была где–то еще, а не со мной.

Она затихла, пальцы замерли, все ее тело застыло. В это мгновение он совсем по–другому увидел ее, как будто запечатлев ее неизгладимый образ, портрет такой изысканной красоты и глубины, чего он никогда не смог бы представить. У него защемило сердце, когда увидел ее такой. Ему захотелось что–нибудь сделать для нее.

Не глядя на него, она протянула свою правую руку и как перышком коснулась ею его руки.

— Тогда я пойду, — произнесла она.

Замолчав, она снова вернулась к вязанию, направив все свое внимание на это занятие, убрав от него свою руку. Он смотрел на нее, желая сказать что–то еще, но решил этого не делать. Лучше оставить все, как сейчас.

Он поднялся.