– А женщина, напавшая на вас в «Бичвуде»? Это было днем.

– Она убила своего хозяина накануне ночью. Я думаю, именно тогда помутился ее рассудок. И не забывайте, что она скрывалась в подвале «Бичвуда», в темноте.

– А убийство Агнес Киркхоуп и ее служанки? А повторное нападение на вас? А предполагаемое нападение на Бишопа? Все это было совершено в дневное время.

– Я убежден, что все эти преступники являются последователями Бориса Прижляка. Их безумие – особого рода. Думаю, что они представляют собой гвардию, которой Прижляк сохранил жизнь для каких‑то особых заданий. Это его защитники, если хотите.

– Зачем ему защитники, если он мертв?

– Не личные его защитники. Они оставлены, чтобы обеспечить выполнение его замысла. Как материальная сила, подстраховывающая его потустороннюю... силу.

Пек и Роупер обменялись смущенными взглядами.

– Не могли бы вы пояснить, что значит «потусторонняя сила»?

– Это сила не от мира сего, инспектор.

– Понятно. Кьюлек улыбнулся:

– Потерпите, инспектор, возможно, когда я закончу свой рассказ, вы увидите в этом какой‑то смысл.

Пек тоже на это надеялся, хотя ручаться бы ни за что не стал.

– Когда несколько лет назад Борис Прижляк пришел ко мне с предложением о сотрудничестве, он сказал, что в существование Бога не верит. По его мнению, ключ к спасению человечества лежит не в религии, а в науке. Болезни и голод были побеждены с помощью техники, а не молитв. Наши экономические и социальные достижения были достигнуты с помощью науки. Решение создать новую жизнь теперь зависит от нас самих; настанет день, когда мы сами будем выбирать даже пол новорожденного. Сама смерть, хотя ее и не удалось полностью победить, может быть отсрочена. Перед лицом научных открытий наши суеверия, предрассудки и страхи превратились в старомодный хлам. Угроза мировой войны была уничтожена не вмешательством божественной силы, а тем, что мы создали настолько грозное оружие, что его невозможно использовать. Старые преграды были разрушены, новые сметаются – не каким‑то высшим существом на небесах, а с помощью человеческой изобретательности.

Прижляк утверждал, что когда‑нибудь мы узнаем наконец и то, как мы заполучили эту изобретательность. То есть строго докажем, что нас создал не какой‑то таинственный Некто, а мы сами. И что никакого Бога нет...

Кьюлек говорил спокойным, ровным голосом, но Пек ощущал в его словах безумие Прижляка. В этом была холодная логика фанатика, а Пек знал, что люди этой породы наиболее опасны.

– Итак, если нет Бога, – продолжал слепец, – то нет и дьявола. Но, будучи прагматиком, Прижляк не мог отрицать существования зла.

Религиозные деятели и мистики на протяжении столетий злоупотребляли суевериями и невежеством своих последователей. Церковь всегда настойчиво твердила, что сатана реален: это помогало ей доказать существование Бога. А вот Фрейд не проводил различия между церковью и дьяволопоклонниками, показав, что каждый из нас проходит в своем индивидуальном развитии стадию первобытного анимизма и никто из нас не миновал ее, не сохранив в себе следов этой стадии. Все, что поражает нас как «сверхъестественное», питает эти рудименты анимизма внутри нас.

– Вы хотите сказать, что где‑то здесь, – Пек постучал себя по голове, – находится та наша часть, которая все еще желает верить во всякую чепуху вроде «злых духов»?

– Так говорит Фрейд, и я считаю, что он во многих отношениях прав. В сотнях случаев, когда церковники изгоняли бесов из мужчин и женщин, страдающих «дьявольским наваждением», рациональное исследование обнаружило бы у этих людей лишь ту или иную форму психоза. Шопенгауэр, например, утверждал, что зло проистекает из страха человека перед смертью, из страха перед неизвестным.