Господи! Эта тщательно застеленная постель, в которой Фрэнку уже не лежать никогда; этот пушистый берлинский мишка! Ему вдруг страстно захотелось взять его себе. Почему бы и нет? Никто не узнает, никому до него уже дела нет... Том бережно взял в руки меховую зверушку. Взгляд Тома упал на белый квадратик бумаги. Он лежал на том самом месте, где сидел мишка. «Буду любить тебя вечно», – было написано на листке рукою Фрэнка. Том шумно выдохнул воздух. «Вечно» – какой абсурд! Хотя почему абсурд? Все правильно – полчаса назад Фрэнк отошел в вечность. Том не стал трогать записку, хотя у него мелькнула мысль уничтожить ее и тем самым оказать Фрэнку последнюю дружескую услугу. Он покинул комнату с медвежонком в руках и тихо прикрыл за собой дверь.
Спустившись вниз, Том засунул мишку в уголок чемодана, позаботившись о том, чтобы его смешной нос не придавило стенкой. В гостиной никого не было. Все толпились на лужайке. Тому было видно из окна, что одна санитарная машина уже уезжает. Он отошел от окна и закурил.
Вошел Юджин с сообщением о том, что он позвонил в бангорский аэропорт и выяснил, что Том может при желании улететь нынче же другим рейсом, только тогда уже через пятнадцать минут им следует выехать. Юджин снова говорил почтительно, как и положено шоферу, только был необычно бледен.
– Так и сделаем, спасибо за заботу, – отозвался Том. Он вышел на лужайку и подошел к Лили как раз в тот момент, когда укрытые белым носилки загружали в оставшуюся машину «скорой».
Лили уткнулась лицом в плечо Тому. Все кругом говорили ему какие‑то прощальные слова. Лили же лишь судорожно стиснула его плечи, но это сказало ему больше всяких слов.
Черный лимузин благополучно доставил его в Бангор, а в полночь Том подъезжал уже к гостинице «Челси». В холле с квадратом камина и привинченными к полу – на случай кражи – пластиковыми диванчиками черно‑белой расцветки веселились какие‑то люди. Хором распевали шуточную песенку‑лимерик джинсовые пареньки, и несколько девиц со смехом пытались подыграть на гитаре.
«Твидовый» клерк за конторкой ресепшен уверил Тома, что номер для мистера Рипли его дожидается. Том скользнул взглядом по стенам, завешанным картинами, – в основном это были «дары» от постояльцев, которым не хватило денег на оплату гостиничных счетов. У него осталось лишь впечатление чего‑то густо‑красного, как томатная паста. Старомодный лифт повез его наверх.
Он принял душ, надел старые брюки и прилег, пытаясь хоть немного расслабиться, но это ему никак не удавалось сделать. Тогда он решил, что в его состоянии лучше всего чего‑нибудь поесть – хотя голода он не чувствовал, – немного побродить по улицам и после этого постараться заснуть. Место на самолет до Парижа на вечер следующего дня Том забронировал себе заранее.
Он вышел из гостиницы и двинулся по Седьмой авеню мимо закрытых и еще работавших магазинов, кондитерских, баров и закусочных. На тротуарах тускло поблескивали колечки от крышек металлических банок; такси, пьяно покачиваясь, ныряли и выныривали из выбоин на разбитом асфальте. Это напомнило Тому Францию – тамошние «ситроены» передвигались по дорогам столь же неуклюже и так же агрессивно. Вдоль проспекта справа и слева вздымались к небу черные глыбы зданий – офисов и жилых домов. Во многих окнах еще горел свет. Нью‑Йорк не засыпает никогда.
«Теперь мне нет нужды оставаться здесь дольше», – сказал Том Лили, перед тем как уехать. Он хотел сказать – «до похорон», но для него в этой фразе был заключен и иной смысл: ею он хотел выразить, что больше не в силах что‑либо сделать для Фрэнка Он не стал говорить Лили о том, что часом ранее Фрэнк уже пытался покончить с собой, она бы вполне могла упрекнуть его за то, что Том после этого не смог проследить за мальчиком. |