Мэри карабкалась вверх по склону среди валунов и гранитных плит; викарий обхватил девушку рукой, потому что ее связанные руки затрудняли передвижение. Они пробирались среди расщелин и скал, по колено в мокром папоротнике и черном вереске, взбираясь все выше и выше, к великой вершине Ратфора. Здесь, на самом верху, гранит был чудовищно выщерблен, развернут и искривлен наподобие крыши, и Мэри легла под большой каменной плитой, едва дыша, вся в кровавых ссадинах, а священник поднимался выше, ища ногами опору в выбоинах камня. Затем он спустился к Мэри, и хотя она мотнула головой и показала знаком, что больше не может карабкаться, он наклонился и силой поднял девушку на ноги, разрезав ремень, связавший ей руки, и вырвав платок из ее рта.

— Тогда спасайся сама, если можешь! — крикнул он.

Глаза викария горели на бледном лице, а белые волосы развевались на ветру. Мэри из последних сил взобралась на плоский камень футах в десяти от поверхности, а он полез дальше и выше, и его тонкая черная фигура казалась пиявкой на гладкой поверхности скалы. Лай собак, сверхъестественный и жестокий, доносился снизу, из одеяла тумана, и к этому хору присоединились крики и возгласы людей; шум возбуждения наполнил воздух звуками и был тем более страшен, что оставался невидим. Облака быстро неслись по небу, и желтое зарево солнца всплывало над дымкой тумана. Туман расступился и рассеялся. Он поднялся с земли извилистым столбом дыма, его подхватили плывущие облака, и земля, которую он покрывал так долго, теперь смотрела в небо, бледная и возрожденная. Мэри глянула вниз, на склон холма; там черными точками стояли люди по колено в вереске, в сиянии солнечного света, а визгливо лающие собаки, красно-коричневые на фоне серого камня, бежали впереди них, как крысы среди валунов.

Преследователи быстро напали на их след. Их было человек пятьдесят, если не больше, все кричали и указывали на огромные глыбы камня. И по мере того, как они приближались, гвалт собак все громче отдавался в расщелинах и завывал в пещерах.

Облака рассеялись, как и туман, и над их головами засинел кусочек неба величиной с ладонь.

Вдруг раздался выкрик, и какой-то человек, стоявший на коленях в вереске, почти в пятидесяти ярдах от Мэри, поднял ружье на плечо и выстрелил.

Выстрел угодил в гранитный валун, не задев никого, и когда этот человек встал на ноги, Мэри увидела, что это Джем и что он ее не заметил.

Он выстрелил снова, и на этот раз пуля просвистела совсем рядом с ее ухом; девушка почувствовала на лице дуновение ее полета.

Собаки рыскали в папоротнике, и одна из них запрыгнула на выступ скалы прямо под нею; огромная морда, фыркая, обнюхивала камень. Тогда Джем выстрелил еще раз, и, оглянувшись, Мэри увидела высокую черную фигуру Фрэнсиса Дейви на фоне неба: он стоял на широкой каменной плите, похожей на алтарь, высоко у нее над головой. Викарий на миг застыл, как статуя, с развевающимися на ветру волосами; потом он раскинул руки, как птица раскрывает крылья для полета, и вдруг обмяк и упал вниз со своего гранитного пика на влажный, отсыревший вереск и мелкие осыпающиеся камни.

Глава восемнадцатая

Стоял ясный морозный день начала января. Колеи и выбоины на большой дороге, обычно наполненные грязью или водой, покрылись тонкой коркой льда, а следы колес заиндевели.

Мороз наложил свою белую руку и на пустоши, и до самого горизонта они, бледные, неопределенного цвета, протянулись жалким контрастом ясному синему небу. Земля затвердела, и короткая трава хрустела под ногами, как галька. На родине Мэри, в краю зеленых изгородей солнце наверняка сейчас светит тепло, почти как весной, но здесь воздух был еще студеный, он щипал лицо, и повсюду на земле лежал суровый отпечаток зимы. Мэри одна шла по пустоши Двенадцати Апостолов. Резкий ветер бил ей в лицо, и она думала, как же так случилось, что Килмар слева от нее перестал быть грозным, и теперь он — всего лишь черный скалистый холм под синим небом.