Они устремили на девушку свои каменные глаза и смотрели сквозь нее и за нее, не замечая ее, и Мэри казалось, что она, как листик на ветру, раскачивается туда-сюда без всякой конечной цели, тогда как они действительно живут и страдают, эти древние чудовища.

Они приближались к Мэри, плечо к плечу, не видя ее и не слыша, но двигаясь, словно слепые, чтобы ее уничтожить; и она внезапно закричала, и вскочила на ноги, и каждый нерв в ее теле дрожал и жил.

Ветер стих и стал не более чем легким дуновением на ее волосах; гранитные плиты стояли за Мэри, темные и неподвижные, как прежде; и Фрэнсис Дейви наблюдал за ней, подперев ладонями подбородок.

— Вы заснули, — сказал он; и она возразила ему, но не очень уверенно: ее разум все еще боролся со сном, который вовсе не был сном. — Вы устали и все-таки упорно хотите увидеть рассвет, — продолжал викарий. — Сейчас едва за полночь, ждать придется еще долго. Уступите природе, Мэри Йеллан, и дайте себе передышку. Вы что, думаете, я хочу вас обидеть?

— Я ничего не думаю, но я не могу спать.

— Вы продрогли, скорчившись здесь в плаще, с камнем под головой. Мне самому ненамного лучше, но тут хоть не дует из расщелины в скале. Было бы разумно согреть друг друга своим теплом.

— Ничего, мне не холодно.

— Я делаю это предложение, потому что ночевал в горах и кое-что в этом понимаю, — сказал он. — Самые холодные часы наступают перед рассветом. Это неразумно — сидеть одной. Идите сюда и прислонитесь ко мне, спиной к спине, и тогда спите, если хотите. У меня нет ни намерения, ни желания вас тронуть.

Мэри отрицательно тряхнула головой в ответ и стиснула руки под плащом. Она не могла видеть его лицо, так как Фрэнсис Дейви сидел в тени, повернувшись к ней в профиль, но девушка знала, что он улыбается в темноте и насмехается над ней за то, что она боится. Мэри замерзла, он прав, и ее тело жаждало тепла, но она не пойдет к нему за защитой. Руки у нее онемели и ноги утратили всякую чувствительность, казалось, будто гранит стал частью ее самой и крепко держал свою пленницу. Ее мозг все время то засыпал, то просыпался, викарий вдруг заполнил его — гигантская, фантастическая фигура с белыми волосами и глазами, которая касалась горла девушки и шептала ей что-то на ухо. Мэри пришла в новый мир, населенный теми, кто был ему сродни; раскинув руки, они преградили ей путь; и тут она опять проснулась, ледяной ветер дунул в лицо и вернул девушку к реальности. Ничто не изменилось — ни темнота, ни туман, ни сама ночь, и времени прошло всего лишь шестьдесят секунд.

В эту ночь она бродила с Фрэнсисом по Испании, и он срывал ей чудовищные цветы с пурпурными головками, все время насмешливо улыбаясь; а когда Мэри отшвырнула их от себя, они повисли у нее на юбке, как усики растений, и поползли к шее, сжимая ядовитой, смертельной хваткой.

Затем она ехала рядом с ним в экипаже, приземистом и черном, как жук, и стенки надвинулись на них обоих, стискивая их вместе, выдавливая жизнь и дыхание из их тел, пока оба они не стали плоскими, изломанными и разрушенными, и так лежали друг на друге, паря в вечности, как две гранитные плиты.

Затем Мэри пробудилась от этого сна совершенно, ощутив ладонь викария на своих губах, и на сей раз это не было галлюцинацией ее блуждающего сознания, но жестокой реальностью. Она боролась бы с ним, но он держал девушку крепко и резко шепнул ей на ухо приказ вести себя тихо.

Священник завел ей руки за спину и связал их, неторопливо и не грубо, но с холодной и спокойной решимостью, используя свой ремень.