— Когда-то, много лет назад, когда я была еще совсем ребенком, я слышала, как об этом рассказывал сосед, — сказала она, — а потом, позже, когда я была уже достаточно большая, чтобы понимать, ходили слухи о таких вещах — обрывки сплетен, которые тут же старались пресечь. Кто-то, вернувшись с северного побережья, принес с собой какую-то жуткую историю, но его тут же заставили замолчать: такие разговоры наш помещик запрещал, это было оскорблением приличий. Я не верила ни одной из этих историй; я спросила мать, и она сказала мне, что это ужасные выдумки злых людей: ничего подобного нет и не может быть. Она ошибалась. Теперь я знаю, что она ошибалась, мистер Дейви. Мой дядя — один из них; он сам мне это сказал.

Ее спутник по-прежнему ничего не отвечал; он сидел неподвижно, как изваяние, и Мэри снова заговорила, по-прежнему шепотом:

— Они все замешаны в этом, все до единого, от побережья до берегов Тамара, все те, кого я видела в ту первую субботу в баре трактира. Цыгане, браконьеры, матросы, разносчик с гнилыми зубами. Они убивали женщин и детей своими собственными руками; они держали их под водой; они убивали их обломками скал и камнями. Повозки, которые ночами путешествуют по дорогам, — это повозки смерти, и развозят они не просто контрабанду — кому бочонки с бренди, кому тюки с табаком, — а весь груз затонувших судов, купленный ценою крови, имущество и собственность убитых людей. Вот почему моего дядю боятся и ненавидят робкие люди в деревнях и на фермах, и вот почему все двери заперты для него, и вот почему кареты проезжают мимо его дома в тучах пыли. Все подозревают его, но никто не может доказать. Моя тетя живет в смертном ужасе перед разоблачением, но дяде достаточно просто напиться в присутствии незнакомца, и его секрет станет известен всему свету. Вот, мистер Дейви, теперь вы знаете правду о трактире «Ямайка».

Едва дыша, Мэри прислонилась к стенке экипажа, кусая губы и ломая руки от избытка чувств, с которыми не могла совладать, обессиленная и потрясенная потоком слов, вырвавшихся у нее; и где-то в темных закоулках ее сознания некий образ требовал, чтобы она его узнала, и пробивался к свету, беспощадный к ее чувствам; это было лицо Джема Мерлина, человека, которого она любила, злобное и искаженное, ужасно и окончательно сливающееся с лицом его брата.

Лицо под черной широкополой шляпой повернулось к ней; девушка заметила внезапный взмах белых ресниц, и губы зашевелились.

— Значит, трактирщик разговаривает, когда он пьян? — спросил викарий, и Мэри показалось, что его голосу недостает обычной мягкости; он звучал резче, как бы на более высокой ноте; но когда девушка взглянула на своего спутника, его глаза смотрели на нее как всегда холодно и безразлично.

— Да, разговаривает, — ответила она. — Если мой дядя проживет пять дней на одном бренди, он готов обнажить душу перед всем миром. Он сам мне так сказал, когда я приехала, в первый же вечер. Тогда он не был пьян. Но четыре дня назад, когда дядя вдруг очнулся посреди ночи и, шатаясь, вышел в кухню, — тогда он разговорился. Вот откуда я все знаю. И, наверное, поэтому я утратила веру в человечество и в Бога, и в себя саму, и именно по этой причине сегодня в Лонстоне я вела себя как дура.

За время их беседы буря разбушевалась еще сильнее, и теперь, когда дорога поворачивала, экипаж двигался прямо против ветра и почти стоял на месте. Он раскачивался на высоких колесах, и внезапный ливень застучал в окна, как пригоршня гальки. Укрыться было негде; пустошь по обе стороны лежала обнаженная и беззащитная, и тучи мчались над землей, разрываясь на части, наткнувшись на скалистые вершины. Ветер имел соленый, влажный привкус, принесенный с моря, за пятнадцать миль отсюда.

Фрэнсис Дейви наклонился вперед на своем сиденье.

— Мы приближаемся к перекрестку Пяти Дорог и к повороту на Олтернан, — сказал он.