– Нет, Дима, не все, – сказал с ухмылкой Купцов. – Не все. Есть еще кое что.

– Что же?

– Первое: Брюнет назвал ее стервой.

– Почему?

– Спроси у него сам, Дмитрий Борисыч.

– Спрошу. А что второе? Ты сказал: «первое»… значит, есть второе?

– Есть и второе… Со слов Лисы: врагов у них нет.

– Это я слышал.

– Но есть и третье, Дима.

– А что третье?

– Она разбивает сердца.

Петрухин раскрошил в руке сигарету. Потом сказал сердито:

– Да что ты заладил: сердца, сердца… Что здесь – кардиология? Брюнет ему, видите ли, чего то такое брякнул. Ну и брякнул!… Ну и что?… Да если все его ля ля слушать… Что я, Брюнета не знаю?! Не дала ему Таня когда то. Помнишь, он сам говорил: любовь, говорит, моя неразделенная и безнадежная. Значит – не дала. Вот он ее до сих пор стервой считает. А ты, Ленька, – дурак, раз его слушаешь. Ты меня слушай. Понял?

– Конечно. Ты же Татьяну лучше знаешь, – невинно сказал Купцов, не поднимая глаз от какой то справки.

– Да, – категорически произнес Петрухин. Но тут же осекся, недоуменно посмотрел на табачные крошки, рассыпанные по столу, смахнул их на пол.

– Ладно, – сказал он наконец. – Ты что, не хочешь помочь человеку?

– Не знаю, – ответил Купцов.

– Ну и ладно, – легко согласился Петрухин. – Я сам.

Он поднялся со стула и вышел. Из коридора донесся его свист.

***

Вечером в квартире Петрухина раздался звонок в дверь. Дмитрий сидел в это время перед телевизором, пил пиво. В «ящике» кто то что то выигрывал: то ли автомобиль за угаданное слово, то ли миллион за то, что попал пальцем в небо. Петрухин совершенно не вникал в происходящее на экране. Телевизор жил своей жизнью, Дмитрий Петрухин своей.

Когда раздался звонок, он вздохнул тяжко и пошел открывать. Он уже знал, кого увидит в «прицеле» глазка… Он не ошибся – на лестничной площадке стоял Купцов, корчил глазку рожи, показывал язык.

– Интеллигенция, – вздохнул Петрухин, распахивая дверь. – Что, инспектор Купцов, совесть заела?

– Совесть, инспектор Петрухин, не вша, заесть умного человека категорически не могет. Но кусает – сволочь! – больно… Пивом угостишь?

– Нахлебник, – сказал Петрухин. – Нахлебник. Дармоед. Интеллигент.

Спустя пять минут они уже пили пиво и говорили о той, которая «разбивает сердца».

– А я ведь, – сказал Петрухин, – зашел к Брюнету. Ты посоветовал: спроси у Брюнета сам, и я спросил. Что, говорю, за дела, Витя? Если, говорю, она стерва и верить ей нельзя – на кой ляд ей помогать? А Брюнет, гляжу, что то замялся… Ну, говорю, телись. Трахаешь эту Лису? Он и раскололся. Есть, говорит, такое дело. Относясь, дескать, с огромным пиететом к общечеловеческим ценностям в виде траха… да, гребу Лисоньку мало мало. – Купцов усмехнулся, а Петрухин продолжил:

– Вообще то, отношения у них давние. Завязались еще когда Таня жила со своим художником. Так что слова о любви неразделенной и безнадежной – это так, для разговора… На самом деле имел ее гражданин Брюнет еще на заре перестройки. И вроде как даже какие то серьезные намерения у него были. Но заметил он вдруг, что…

– Она разбивает сердца? – спросил Купцов.