Однажды вечером зашел у нас с Лисичкой разговор о будущем нашего сына, нашего Никиты… да, да, граждане сыщики, именно Никиты. Я ведь Никитой хотел сына то назвать, и Таня моя мне не перечила, а говорила: да, конечно. Обязательно будет у нас Никита Владимирович… Но потом все сумела повернуть по своему. Да так, что я даже и не заметил. Так вот, зашел у нас разговор о будущем Никиты. Лисонька и говорит: вот… он будет такой, он будет сякой, он получит Нобелевскую премию. Я отвечаю: при чем здесь Нобелевская премия? Был бы человеком…Э э, говорит моя Таня, человеков вокруг – тьма. Об них ноги вытирают. Быть человеком – все равно что быть ковриком. Пройдут по тебе и не заметят. В жизни нужно добиться такого положения, чтобы это ты мог о других ноги вытирать… Ой, говорю, Тань. С душком философия то… Да и вообще, говорю, пусть Никитка сам свою жизнь строит… Нет, говорит она. На самотек пускать ничего нельзя. Настоящего победителя надо строить!… Постой постой, говорю! А если он сам не захочет? А если он, не дай то Боже, родится как у Кати девочка?… А у Кати – это сестра моя двоюродная – девочка родилась ненормальная, даун. А а, говорит моя Таня, как у Кати? Таких, как у Кати, и из роддома брать незачем. На них время тратить – нерационально, бессмысленно. Таких надо ОТБРАКОВЫВАТЬ. Представляете! Нет, вы представляете? Меня аж передернуло всего… Вот тогда я первый раз что то про нее понял. Впрочем, я тут же убедил себя, что я не прав. Лиса всегда умела добиваться нужного эффекта. Умела она закомпостировать мозги. Причем сделать это так, что ты ей верил. Ты себе не верил, а ей – верил.

Всех, кто встречается на ее пути, Лиса использует. Свою мамашу Таня переросла на голову. Или на две… Не знаю, не знаю и не хочу сравнивать даже: мамаша ее, которая всего на четыре года меня постарше, в другое время росла. Она запросто обсчитывала пьяных, недодавала по пятнадцать двадцать копеек, но ей в голову не приходило, что больных детей нужно ОТБРАКОВЫВАТЬ… Теперь вы меня поняли?

***

Они просидели за пивом около часа, расстались приятелями. Дали совет художнику – пистолет с собой не носить. Тот согласился, что – да, не будет, но у партнеров осталось мнение, что будет за милую душу…

***

– Что же? – сказал Петрухин. – Один кружочек в своей схеме можешь перечеркнуть. Наш Пикассо вне подозрений.

– Но есть еще новая жена Старовойтова, – сказал Купцов. Партнеры сидели в том самом кафе, откуда звонила Любовница. – Она, кстати, моложе господина художника на семнадцать лет. Тоже, знаешь ли, фактик многозначительный. Наводит на некоторые не особо глубокие мысли.

– А смысл? Какой ей смысл давить на Лису?

– Ревность, Дмитрий. Банальная бабская ревность.

– Кажется, Старовойтов не давал таких оснований, – возразил Петрухин. – Он, если я понял его правильно, с Лисой контактов не имеет.

– В общепринятом смысле – да, – согласился Купцов. – Он не ездит к своей Лисичке трахаться, не пишет ее портретов. Но он вполне мог в нетрезвом состоянии рассказать своей Ирине то же, что и нам. На тему: стерва, блядь, но я все еще ее люблю… Вот тебе и ревность. Да еще скрытая, загнанная внутрь. Динамит, Дима. Молотов коктейль!

– Сермяга в твоих рассуждениях, конечно, есть. Но это всего лишь одна из версий.