Разговоры эти про бутерброды с икрой и про какие-то выгодные дела звучали в камере как-то отдаленно и даже смешно до абсурда. Притыкин их поддерживал только потому, что о чем-то говорить надо было. Но однажды вечером Кащеев объявил:

– Боренька, ты долго тут не просидишь. И так над тобой уже вся тюрьма потешается. Скоро до большого начальства дойдет твоя история, и тебя пинком отсюда, с казенных харчей, погонят.

– Твоими бы устами, Клим Маркович, да мед пить, – отозвался железнодорожник.

– Мед пить – это да. Это хорошо. Это тебе не с хлеба на квас перебиваться. А ныне и хлебушка с кваском уже нет, иначе бы твоя женушка зерно не воровала.

– Твоя правда.

– Дам тебе адресочек тайный. Как выйдешь, сходи по нему. Человек там живет отзывчивый. Глядишь, тебе поможет. А ты ему. На взаимной помощи весь мир держится.

– Да бросьте, Клим Маркович. Кто ж меня выпустит? Так, чую, и сгину на каторге. Десять лет еще сидеть.

– Но если все же выпустят, адресочек не забудь. Сходи, заодно там обо мне расскажешь. Меня на этап готовят. Только сердце сжимает. Предчувствие нехорошее. Вряд ли оттуда вернусь.

– Ты так не говори! Не раскисай! – всполошился железнодорожник, который уже однажды спас жизнь приятелю и потому относился теперь к ее сохранности трепетно.

– Да не раскисаю, – грустно произнес Кащеев.

Сбылись его предчувствия. Смерть с косой настигла расхитителя социалистической собственности. Притыкин после этого впал в тоску и фатализм. А у меня появилась хорошая возможность.

– Поработаешь на Страну Советов? – спросил я. – Не щадя живота.

– Так всегда работал, – заметил Притыкин.

– Теперь поработаешь на ее передовой отряд.

– Это в армию, что ли, опять идти?

– На ОГПУ. Соглашайся. И я тебя отсюда забираю.

– А в чем работа? – с сомнением, но и с надеждой глянул на меня железнодорожник.

– По адресочку этому сходишь. А потом мне за чашкой кофию про врагов, что там затаились, расскажешь. Годится?

– Это что, я как бы у вас на службе буду?

– Ну как бы да… Грамотный?

– Ну да. Читать-писать умею.

– Ну вот и пиши. – Я вытащил из портфеля листок бумаги, а из кармана на груди импортную чернильную самопишущую ручку «Паркер» со стальным пером, большую редкость и мою гордость, доставшуюся мне по случаю.

С усмешкой посмотрел, как Притыкин растерянно крутит ручку в пальцах, и спросил:

– Никогда не видел такую? Автоматическая ручка называется. Перо макать в чернильницу не требуется… Пиши аккуратно. «Обязуюсь сотрудничать с органами и доносить ставшую известной мне информацию об антисоветском и преступном элементе»…

Я надиктовал подписку о сотрудничестве, которую знал наизусть. Притыкин аккуратно, прикусив язык, выводил буквы. К моему удивлению, текст вышел каллиграфическим и почти без ошибок. Оперативный псевдоним я ему присвоил «Отелло» – известный мавр тоже от женщин пострадал.

На том и расстались. Временно.

Пришлось идти к Русакову и докладывать ситуацию. Без него мне не справиться.

Тот побарабанил ладонью по столу и оценил:

– Казус интересный… Ладно, бумагу на освобождение твоего «Отелло» мы составим. Освободим дурака. Думаю, и с его женушкой вопросов не будет… Ты только результат дай, Александр Сергеевич.

– О нем мечтаю денно и нощно, – отчеканил я с преданным видом.

– Мечтать мало, – усмехнулся Русаков.