Ну что, в некоторых этих словах был какой-то резон. В том и дело, что какой-то. Притом который и без них все знали. Самое неприятное – эти умники в нас не верили. Точнее, они верили, что мы провалимся по всем статьям. И злорадствовали, как матрос, который предупреждал, что в корабле течь, его не слушали, а когда корабль начал тонуть, он с радостью восклицает: «Вот здорово! Я же говорил!» Впрочем, эти «матросы» живучие, надеются выплыть при любом шторме и при любой власти. Потому что они специалисты, ценные и незаменимые. Хотя на деле мусор человеческий. Вместо того чтобы засучить рукава и спасать положение, резонируют свысока. Им же плевать, что без стремительной коллективизации и индустриализации измотанная революцией и Гражданской войной аграрная страна, да еще со свободной торговлей, а заодно с могущественными воинственными соседями, для которых она кость в горле, обречена на уничтожение. Им главное – покрасоваться.

Потом я перешел к разделу о прямых антисоветских и троцкистских высказываниях и призывах. Притом интересная закономерность – их было тем больше, чем больше выпитого. Тут два варианта: или под воздействием алкоголя языки развязываются, или ныне топить за Троцкого и его банду можно только спьяну.

Я окончательно употел, но справку все же добил. Понес ее москвичу на правку и торжественно положил на стол. Русаков прочитал ее, кивнул удовлетворенно, аккуратно поправил карандашом несколько ошибок. Размашисто и со вкусом расписался так, будто на стрельбах положил пулю прямо в десяточку.

– Ну и публика, – покачал я головой. – Хоть сейчас под арест за антисоветскую пропаганду и как участников подполья.

– Пускай Москва с ними решает, – отмахнулся небрежно Русаков. – Не нашего ума дело.

– И как решит?

– Скорее всего, никак. Закроют пути на более высокие должности, и то не факт.

– Но они же враги. Вон, пришествия буржуев-оккупантов ждут.

– И кем их заменишь? Колхозниками безграмотными? Свою работу они делают – и ладно… У старых спецов, и даже новых, такие настроения сплошь и рядом. Знаешь, в нашем деле главное ощущать тонкую грань, когда простой безнаказанный треп языком переходит в наказуемую агитацию, а свойственное многим недовольство – в преступное действие.

– Но там же и члены партии.

– А вот это, думаю, ненадолго…

В общем, за этой суетой провел я три дня. С трудом вырывая время на разработку «осьминогов» и на контроль внедрения железнодорожника. А трудностей, притом самых элементарных, возникло немало.

Все же тяжело работать на чужой территории, да еще не подготовленной заранее. В Нижнепольской области мы пришлые. Ни тебе своей агентурной сети, ни канцелярии, ни служб поддержки. И одно из текущих неудобств – встречи. По существующим правилам с негласным аппаратом, во избежание расшифровок, встречи проводятся на конспиративных квартирах, в явочных помещениях или в условленных местах. Главное требование – чтобы было меньше посторонних глаз, дабы не засветиться ненароком. Тут выходила заковырка. Ясное дело, никаких конспиративных квартир у меня не было. И к местным не обратишься. С ними сложились натянутые отношения. Да и вообще я им не доверял и меньше всего хотел, чтобы они совали нос в мою агентурную разработку и даже знали о ее существовании.

Впрочем, выход нашелся. Я добыл пропуск-вездеход, дававший права прохода на все объекты управления железной дороги. В том числе в паровозное депо, где сейчас трудился Притыкин. За краснокирпичными зданиями с заводскими трубами, водоемными башнями, металлическими цехами депо, за заваленными рельсами, шпалами и мешками площадками, под лязг железа и свист пара, в надежном закутке, который выбрал Притыкин, мы теперь тайно встречались и шептались.