А еще добавляло настроения, что сегодня воскресенье – единственный выходной день недели, когда он предоставлен сам себе, а не тяжелой работе и написанию агитационных транспарантов.

Правда, надо подправить прохудившуюся крышу совсем вросшего в землю домика. Он уже давно собирался. Но это не в тягость, и тетка еще спасибо скажет.

Тут его бесцеремонно похлопали ладонью где-то в области поясницы.

Он недоуменно оглянулся и никого не увидел. Потом опустил глаза и увидел мелкого мальчонку, худющего, лет двенадцати на вид, сильно похожего на беспризорника, в дырявом пиджаке с засученными рукавами, гораздо большего размера и смотрящемся на нем как пальто. Картуз на его затылке был заломлен лихо, а веснушчатая мордочка лучилась на редкость нахальной улыбкой.

– Тебе чего? – недружелюбно осведомился железнодорожник, уверенный, что пацаненок будет выпрашивать подаяние, вроде «не ел уже полгода, подайте, люди добрые».

Но беспризорник смерил его наглым взором и объявил:

– Ты с людьми хотел встретиться. Ну так пошли, дядя. И быстрее, я долго ждать намерения не имею.

Притыкин аж задохнулся в возмущении от такой бесцеремонности, хотел отвесить шкету подзатыльник, но тот вовремя почуял это и с испугом предупредил:

– Ты не балуй. А то убегу.

– Ладно, – поморщился железнодорожник. – Сейчас ведра поставлю и соберусь.

– И оденься поприличнее, – критически разглядывая взрослого, произнес пацаненок. – А то сам как оборванец. А там народ ох какой приличный. Серьезный народ.

– Ах ты пострел… – Притыкин сделал гигантское усилие, но все же не отвесил нахалюге пинок. А пошел приодеться.

Светлое настроение с него как ветром сдуло. Он ощущал, как на солнце наползают тучи. Дела закручиваются, и как бы голову тут не сложить. Контрреволюция, воры, ОГПУ – как все сложно и опасно. Но выбор сделан. И оставалось только совершать то, чем он всегда занимался, – исправно исполнять свою работу.

Опасения, что придется пробираться куда-нибудь на кудыкину гору через весь город или пригороды, не оправдались. Встреча была назначена на старом ипподроме, куда медленным шагом идти минут сорок.

Притыкин по дороге несколько раз пытался разговорить пацана, узнать, что же за важные люди назначили встречу. Но тот только презрительно кривился и фыркал – ну, чисто барон голубых кровей, попавший ненароком в компанию к свинарям. Все же надо будет ему полноценный подзатыльник отвесить. Но сперва пускай доведет до места.

До революции старый ипподром и прилегающий к нему английский парк были излюбленным местом праздного буржуазного времяпровождения. Азартная публика спускала деньги на бегах. По парку прохаживались господа с дамами и дамы с собачками. Кружева, кринолины, женские шляпки, дорогие духи, строго присматривающие за порядком городовые – все в прошлом. Во время Гражданской войны беляки зачем-то взорвали трибуны ипподрома. Осталось несколько конюшен, которые использовались и теперь. Вот и сейчас Притыкин услышал ржание, а потом рассмотрел двух лошадей с всадниками, которые гарцевали по заросшим травой беговым дорожкам.

Парк где-то прилично зарос, а где-то его, наоборот, безжалостно выкорчевали, напрочь уничтожив чопорный английский вид. Но до сих пор это место население предпочитало для воскресного отдыха. Только публика была уже не столь изысканна, но зато было куда веселее. У пруда соревновались гимнасты. Люди играли в бадминтон. Гуляли, взявшись за руки, парочки. Немного в стороне компашка рабоче-крестьянского вида распивала горькую со скудной закуской. Еще пару лет назад, на излете НЭПа, здесь сплошь и рядом устраивали пикники, но теперь было не до этого.