Впрочем, еще один пикник здесь все же нашелся. Железнодорожник с пацаном вышли к компании из двух человек, которая мирно расположилась в отдалении у разросшегося кустарника, прямо на еще не прогревшейся после зимы земле, постелив на нее дерюгу и кусок овчины. В центре стояла бутылка с самогоном, на салфетке были разложены холодная вареная картошка, репчатый лук и мелко порезанное сало. И стояли три граненые рюмочки из стекла с розоватым отливом.

Повинуясь приглашающему жесту, железнодорожник присел на дерюгу, сглотнул жадно слюну. Натюрморт выглядел страшно аппетитно, сразу захотелось есть. С рабочего рациона, карточек и столовой в мастерских не растолстеешь. У многих, особенно многосемейных, порой, когда начинались перебои с поставками, едва сил хватало, чтобы работать без голодных обмороков. А тут эти сидят и жрут. И ему тоже захотелось вот так же беззаботно сидеть и жрать.

В стаканчики потекла самогонка. Гостю указали на картошку – мол, ешь, пей и ни в чем себе не отказывай.

– Ну, чтоб Господь путь наш ковром красным выстлал, а не колючками! – выдал заковыристый тост один из новых знакомцев.

Железнодорожник крякнул, когда обжигающий самогон покатился по его пищеводу. Тут же закусил картошкой. И через некоторое время ощутил, что все тревоги, страх и неопределенность уходят, а на их место приходит ленивое умиротворение. Все же давно он не пил, теперь много ему не надо, чтобы опьянеть.

С трудом отведя взгляд от еды, Притыкин внимательно рассмотрел своих новых знакомых, которые так жаждали его увидеть. Оба бородатые. Один походил на портового амбала, поперек себя шире, густо заросший волосами. Второй весьма похож на первого, только вдвое старше и в два раза мельче. И глаза у обоих пронизывающие и какие-то оценивающие – с такими взором скотину выбирают на рынке на мясо.

– Так это ты, что ли, Клима Марковича видел перед погибелью его лютой? – в какой-то былинной тональности изрек старший.

– Видел, – подтвердил железнодорожник.

– Ну, за помин души раба божьего.

Опрокинули еще по рюмочке. Вторая у Притыкина пошла еще лучше первой. А потом картошка… огурчик… Ох, хороша ты, жизнь. Жалко, за такое удовольствие придется платить. Может, прямо сейчас.

А бородатые между тем затеяли неторопливый разговор. Точнее, говорил только старший, другой же крякал, подмигивал и издавал одобрительные возгласы. А иногда угрожающе пялился на гостя.

Старший вцепился в железнодорожника мертвой хваткой. И все выспрашивал, вынюхивал. Кто такой? Откуда взялся? Как в тюрьму попал? Как с Климом Марковичем сошелся?

– Вы, люди добрые, прямо как в милиции выпытываете, – хмыкнул Притыкин и тут же прикусил язык, вспомнив, как болезненно воспринимают уголовники сравнение их с представителями органов охраны правопорядка.

– Да кто такая твоя милиция, – добродушно улыбнулся старший. – Так, мелочь. Мы куда хуже. У нас не забалуешь.

Разобравшись с событиями недавнего прошлого, не менее дотошно он принялся выпытывать все касающееся железной дороги. Где работал? Кого знает? И, главное, что может?

Притыкин отвечал сперва подробно, потом уклончиво. И наконец не выдержал:

– Сдалась вам эта дорога? Мы же о Кащееве разговор говорим!

– Мы о деле говорим. Которое и тебе позволит жир наесть, и нам жизнь нашу тяжкую скрасит.

– Так что кругами ходить? Какое такое у вас дело?

– Нужно груз с области вывезти. И чтобы никто не знал, – широко улыбнулся старший – ну прям как учуявший добычу волк оскалился. – На пробу пока один вагон. А потом – как пойдет.

Притыкин хотел было выпалить что-то возмущенное, вроде: «Вы что, умом повредились?! А бронепоезд с почетным караулом вам не подать?!» Но тут же осекся.