Они застыли в растерянности. Я уже было перевел дух, решив, что бойни не будет. И тут бандит, стоящий у кустов, рядом с груженной мешками подводой, сделал резкое движение, вытаскивая что-то из кармана куртки.

Такое движение ни с чем нельзя спутать. Он же явно достал гранату и уже сдергивал чеку. В этот момент я и выстрелил.

Разбойник снопом рухнул на землю. Потом грохнуло так, что земля дрогнула и уши заложило. Граната все же взорвалась.

Я отпрянул в сторону.

Слава богу, гранта наступательная, радиус разлета осколков небольшой. И рванула прямо под ногами ее хозяина.

Послышались отчаянные крики – это кого-то посекло осколками. Но разбойники не зевали и схватились за оружие. А я выпрыгнул из вагона, держа в одной руке фонарь, луч которого выдергивал из темноты силуэты людей и предметов, а в другой наган.

Мат. Выстрелы. Мельтешение. Нет ничего хуже боя в ночи – не знаешь точно, в кого палишь. И фонарь в моей руке тоже вещь неоднозначная. Можно и подсветить противника при удаче, но он-то тебя увидит во тьме наверняка. Вот и прожужжали у моего уха две пули.

Потом донесся истошный крик:

– Сдаемся!

Орал самый низкорослый и самый голосистый в компании. Как я понял, это и был тот старший, что подбивал железнодорожника на эту авантюру. Он первым отбросил обрез и вскинул руки, покачиваясь, раненая нога его норовила подогнуться.

– На колени! – крикнул я. – Оружие в сторону!

Потом обрушилась тишина. После оглушительной стрельбы тишина всегда особенная. Она как какая-нибудь космическая пустота, ты со страхом и благоговением впитываешь ее, ловя счастливое мгновение и еще не зная, чем она вскоре заполнится – радостью победы или все же больше горечью потерь. Тишина мертвая. Тишина пугающая. Тишина радостная. И в ней басовито звенит главная струна: «Бой закончен!»

И вот пришла пора подводить итоги. Двое бандитов убиты. Еще двое ранены. Один сумел скрыться в зарослях.

Наш железнодорожник остался жив, только бледен, испуган, весь трясется. Но исполнил роль он на отлично. Завел бандитов в ловушку. И умудрился выжить. Я его предупреждал, что с началом пальбы он незамедлительно должен затаиться в сторонке, лучше в укрытии. Притыкин в свое время послужил в Красной армии, так что при первых выстрелах умело и быстро упал на землю, а потом закатился под вагон. И теперь, глядя на побоище, шептал что-то под нос и время от времени старорежимно крестился.

Но у нас без потерь не обошлось. Трое раненых, притом не слишком серьезно. А один из продотрядовцев убит наповал. Я присмотрелся и вздохнул. Это был знакомый мне Тимоха. Странной показалась мне его рана. Вроде бы как со спины в него стрельнули. Навылет прошло, даже пули не идентифицируешь. Да никто и не будет. Погиб в перестрелке, благодарность Советского государства и салют на похоронах. А вот Русаков остался без ушей и глаз в продотряде. Что сильно настораживало и наводило на нехорошие подозрения.

Увидев труп своего бойца, командир продотрядовцев просто озверел. Он подскочил к старшему бандиту, стоявшему на коленях.

– Ты, сволочь, Тимоху убил! – взвизгнул командир, распластал предводителя на земле мощным ударом ноги и вскинул свой маузер.

Жить оставалось бандиту какая-то секунда. Тут у меня сработали рефлексы, и я в прыжке засветил ладонью в спину впечатлительному командиру. Тот покатился на землю. Я нагнулся над ним и выдернул из рук маузер.

– Ты что творишь? Я же сказал – живым брать! Под суд хочешь?!

– Ну он же… Тимоха… Он же гармонист. Его же все любили… – Командир привстал и как-то даже всхлипнул.

Я похлопал его по плечу. Прекрасно знаю, что такое терять боевых товарищей. Особенно гармониста, которого все любили. И еще знаю, что такие вот самосуды делу только вредят.