– Как и у большинства людей, с которыми я знаком. Приведу пример: что, если бы тебе сказали, что все полицейские взяточники, фашисты и все распускают руки?

   – Я бы ответил, что есть комиссары полиции, которые уволились с работы, чтобы не прогибаться под тех, кто представляет собой реальную опасность внутри полицейских подразделений.

   – Ну и?..

   – Что «ну и»?

   – Значит, надо различать…

   – И что?

   – А то, что в таком случае и Порцио не может быть виновным по определению.

   – Но и Крешони не может.

   – Ладно, и Крешони не может, а что мы о нем знаем? Только то, что он сам счел нужным нам сказать.

   – Но он сразу приехал, и потом, скоро выборы, и он кандидат…

   – Это я понимаю, ну и что?

   – Что я могу на это сказать? Что мы приехали… Похоже, приехали? – неуверенно сказал он, паркуя машину возле виллы Крешони.

   Де Пизис обливался потом, Прекосси смотрел так, будто вот-вот взорвется. Куррели, стоя перед ними, ожидал взрыва. Кто разрешил беспокоить доктора Крешони в его собственном доме? Как можно было предпринять этот демарш, ни с кем не проконсультировавшись? Доктор, по доброте своей, не стал протестовать, только позвонил в квестуру с просьбой подтвердить его алиби, и алиби тут же было подтверждено, и его обещали больше не беспокоить. Для этого его вызывали. Куррели выслушал спокойно и заявил, что ему надо было уточнить некоторые детали, например, как складывались отношения у Крешони и Елены Маркуччи. Ну и как они складывались? Послушать Крешони, так там была просто идиллия. И что дальше? А то, что не было там никакой идиллии. Об этом говорят все соседи. Ах вот как? И что же это означает? Это означает, что кто-то врет. Ну это уже, извините, смешно, и прекратите тратить время впустую! В общем, доктор Крешони получил извинения от квестуры и от прокуратуры. И стало ясно, что никакая самостоятельная инициатива Куррели больше так гладко не пройдет.

   Комиссар вышел из кабинета Де Пизиса с видом человека, которому все нипочем. Маркини ждал его в офисе. Вопросов он задавать не стал, хотя было видно, что ему страсть как хочется узнать, чем кончилась беседа. Куррели держал рот на замке и усиленно делал вид, что изучает совершенно его не интересующие дела.

   – Учти, я ничего не сказал, – проворчал он через какое-то время.

   Маркини от удивления повернулся на сто восемьдесят градусов.

   – Ага, – продолжил Куррели так, словно Маркини ему ответил. – Можешь удивляться, сколько хочешь, но я был паинькой и позволил вылить на себя целый ушат дерьма. Надо было видеть рожу Де Пизиса!

   – Да я видел. Меня вызывали сегодня утром, еще перед тем, как вы пришли.

   – Вот оно как? И что же тебе сказали? Держать меня на цепи?

   – Что-то вроде.

   – А ты?

   – А что я?

   – Что думаешь делать?

   – С чем?

   – С тем, что я останавливаться не собираюсь, даже если это будет мое последнее дело.

   Разложим все по полочкам. Маркуччи была убита вечером. Задушена. В квартире все перевернуто, словно преступник что-то искал. Официально заподозрить Крешони нельзя. Под подозрением один Порцио. И потом, рисунок…

   Обыкновением Куррели было опережать события.