Бриллинг замолчал и, наконец-то отложив листок в сторону, ждал, что скажет Иртеньев. Полковник выждал паузу и, осторожно направляя разговор в нужное ему русло, заметил:

— Видите ли, Карл Иванович, говоря о качестве, я имел в виду не мощность взрыва, а саму способность взрываться…

— А-а-а, вон оно что… — в голосе Бриллинга проскочили уважительные нотки. — Вы уже успели ознакомиться с испытаниями, проводившимися на Русском острове адмиралом Эссеном.

Ни о каких испытаниях Иртеньеву известно не было, но на всякий случай он многозначительно промолчал. Однако Бриллинг, восприняв это как должное, пояснил:

— Действительно, тогда подтвердилось, что наши ударные трубки туговаты и порой снаряд, пробив препятствие, не успевал взорваться, но при попадании в броню, результат был отменный.

— Вы так считаете? — Иртеньев немного подумал и только потом несколько неуверенно возразил: — А чем же тогда объяснить столь плачевный итог?

— Вы, конечно, имеете в виду Цусиму? — уточнил Бриллинг и с некоторым превосходством в голосе уточнил: — А вот Порт-Артурская эскадра имела те же снаряды и при последней, правда, неудачной из-за гибели Витгефта, попытке прорыва нанесла такой урон японцам, что те даже отказались от преследования.

— Тогда в чём же вы видите корень зла? — быстро спросил Иртеньев.

— Во-первых, в тактике боя, уважаемый Пётр Евгеньевич, а во-вторых, в элементарной выучке. Ведь не секрет, как бы ни был совершенен снаряд, если он не попал в цель, то…

Вместо того чтобы договорить Бриллинг лишь картинно развёл руками, и тут Иртеньев, неожиданно для себя, сопоставив слова флагманского артиллериста с тем, что знал сам, пришёл к одной мысли, которую очень даже стоило проверить…

В купе было шумно. Вагон гудел пьяными голосами, беспрестанно хлопали двери, и какие-то люди без конца слонялись по коридору. За стеклом, покрытым изморозью, проплывал однообразный зимний пейзаж, и только когда время от времени слышался сиплый паровозный гудок, мимо окна неслись рваные клочья пара.

Уютно устроившись в самом углу насквозь прокуренного купе, Иртеньев с интересом поглядывал на своих случайных попутчиков и привычно анализировал обстановку. Пока всё было нормально и чины, заполнившие места ещё во Владивостоке, просто были безмерно рады тому, что наконец-то получили возможность уехать в Центральную Россию.

Вообще-то комендант, выправляя полковнику проездные бумаги, настоятельно советовал ему до времени воздержаться от поездки. Убеждая Иртеньева, генерал упоминал, что недавние беспорядки во Владивостоке начались после обычной базарной драки, переросшей в погром, не говоря уже о Красноярском восстании, которое, как сообщил комендант, пришлось подавлять воинской силой.

Конечно, Иртеньев знал, что генерал прав и обстановка сложная, поскольку станции по пути следования наводнены стремящимися домой бывшими каторжанами, солдатами, мастеровыми, и всё же, поколебавшись, полковник принял решение, несмотря ни на что, немедленно отправляться в Петербург.

Поезд был переполнен ещё от Владивостока, а когда в Харбине на него стали садиться ещё и получившие пропуск манчжурцы, всё оказалось забитым до отказа. Так у полковника к трём попутчикам, севшим с самого начала, добавилось ещё двое. Теперь в соседях у Иртеньева было пятеро офицеров, старший из которых оказался штабс-капитаном.

А вообще поезд с его грязными, нетоплеными вагонами теперь мало напоминал сибирский экспресс. Что же касалось пассажиров, то через открытые для вентиляции двери купе Иртеньев видел то жёлтые лампасы забайкальских казаков, то зелёные воротники пограничников, а то и украшенные контрпогончиками синие тужурки железнодорожников.