Кто он сам, Иртеньев не признавался и, поскольку на нём было партикулярное платье, то офицеры с ним, как со «шпаком», особо не церемонились, но тем не менее, когда пришло время подкрепиться, его гостеприимно пригласили к столу.

Поскольку вагон-ресторана здесь не было и в помине, а железнодорожные буфеты мгновенно опустошались, изрядно проголодавшийся полковник не стал отказываться, выставив со своей стороны бутылку «Антипасовской», благоразумно прихваченную в Харбине.

Тут же добавилось ещё пару бутылок, офицеры дружно принялись доставать, у кого что есть, и через пару минут на откидном столике громоздились банки консервов, колбаса, сыр, балык, хлебный каравай и целый котелок красной икры с воткнутой в неё расписной ложкой.

Первую бутылку сразу разлили по стаканам, и штабс-капитан на правах старшего, оглядев всех, с некоторой запинкой, глуховатым голосом, провозгласил тост:

— Господа… Значит, с возвращением нас…

— Позорным… — неожиданно зло окончил за него один из поручиков и, не чокаясь, опрокинул стакан.

Офицеры переглянулись, опустив глаза, выпили, а когда принялись за закуску, самый молодой, подпоручик, наскоро проглотил ломтик золотистого балыка и, торопливо, ни к кому, собственно, не обращаясь, заговорил:

— А всё они… Наши морячки-самотопы… Вместо того чтоб японцам коммуникации резать, они в бухте отсиживались…

— Мы тоже хороши… В белых рубахах на пулемёт, так его… — и штабс-капитан забористо, вслух, выматерился.

— Нет-нет! — горячо запротестовал подпоручик. — Мы в Артуре и морские мины на япошек с горы скатывали, и бомбы с воздушного змея кидали, и стрелы с пироксилином пускали…

— Не горячись, Саша, — его товарищ положил руку на колено подпоручика. — Мне кажется, штабс-капитан прав, если б мы удержали Цзиньчжоусскую позицию, всё было б иначе…

— Было бы чем и кем удерживать, обязательно бы удержали! — глядя в упор на штабс-капитана, запальчиво возразил подпоручик.

Штабс-капитан покачал головой и грустно ответил:

— У вас в Артуре хоть пулемёты были…

— Что пулемёты! — подпоручик никак не желал успокаиваться. — У японцев ленты металлические, а у нас из тряпки, чуть подмокла, и сразу заедать начинает…

— Да перестаньте вы наконец! — вмешался в разговор один из поручиков. — Главная беда вот в этой самой дороге, если б у нас снабжение было, а то всех подкреплений одна рота в день…

— Ошибаетесь, господа, ошибаетесь… — Штабс-капитан откупорил следующую бутылку, разлил по стаканам водку и только тогда закончил: — Беда наша, это смутьяны всяческие. Точно знаю, генерал Линевич просил государя не заключать мир, поскольку мы в силе, а что вышло?.. Сами понимаете, в Петербурге теперь не до Манчжурии и Порт-Артура…

Эта горькая фраза сразу положила конец зарождающемуся спору, и все, снова выпив, молча налегли на закуску. Расправившись со второй бутылкой, офицеры дружно принялись за третью и тут Иртеньев, до сих пор не сказавший ни одного слова, поднялся.

— Пардон, господа… Разрешите… Здесь накурено…

Накинув пальто и вздев кое-как шапку, полковник вышел и, уже из коридора услышал, как оставшиеся в купе попутчики запели вполголоса:

За рекой Ляохэ загорались огни,

Грозно пушки в ночи грохотали,

Сотни юных орлов из казачьих полков

На Инкоу в набег поскакали…

Видимо, песню сложили недавно, уже на позициях. Во всяком случае, её слова Иртеньеву были незнакомы, и полковник, направляясь подышать свежим воздухом, решил по возвращении обязательно поинтересоваться, что поют офицеры.