В тамбуре было уже не холодно, а просто морозно, и полковник, которому водка слегка ударила в голову, с наслаждением вдыхал свежий воздух. Стучали колёса, пол ритмично раскачивался, и было слышно, как в соседнем вагоне какой-то владелец гармошки неуверенно, сбиваясь с такта, пробовал играть «На Фейджулинском перевале».

Модная мелодия вызвала не слишком приятные ассоциации, но полковник только передёрнул плечами и попробовал что-либо рассмотреть сквозь заледеневшее стекло. За окном угадывался заснеженный лес, сугробы, подступавшие к самому полотну, и вроде как промелькнули сложенные штабелем сменные шпалы. Иртеньев вздохнул и вдруг услышал, как позади него хлопнула дверь.

Полковник повернулся и увидел, что в тамбур вышел человек с дымившейся в зубах папиросой.

— Не помешаю? — несколько развязно спросил незнакомец.

— Нет, — без особой любезности буркнул Иртеньев и отвернулся.

Какое-то время незнакомец молчал, но потом завозился и, чуть потеснив полковника, решительно взялся за ручку наружной двери вагона.

— Вы позволите?.. А то, знаете…

Что должен знать полковник незнакомец не пояснил, но его поведение начало раздражать Иртеньева, и только он собрался сделать весьма резкое замечание, как тот вдруг криво усмехнулся и, глядя в упор, спросил:

— Если не ошибаюсь, господин Иртеньев?..

— Да… — удивлённо начал полковник, но договорить не успел.

Перед глазами Иртеньева внезапно вспыхнуло звёздное колесо, а в следующий момент он ещё успел почувствовать мощный удар, который буквально выбросил его из вагона…

Полковник с трудом приподнял отяжелевшие веки и, глядя прямо перед собой, силился понять, где он. Сначала удалось разглядеть изрядно потемневшую деревянную балку с подвешенной к ней связкой лука, потом, чуть скосив глаза, внутреннее убранство явно деревенского дома и, наконец, какую-то согнутую фигуру, возившуюся у печки.

Ощущая некую отрешённость и пустоту в голове, Иртеньев силился вспомнить, что же с ним произошло и как он очутился в этой избе. Однако на память приходили только какие-то неясные обрывки, из которых самым чётким было ощущение снега, до отказа забившего рот.

Ещё вспомнилось, что дышать тогда было трудно, и, чтобы хоть как-то облегчить положение, Иртеньев ткнулся лицом вперёд, приминая щеками снег, после чего в сугробе возле рта образовалась спасительная пустота.

Дальше опять был провал, хотя теперь сугроб вспомнился чётко, а после него почему-то всё было заполнено скрипом снега, пряным запахом сена и вроде как присутствием человека, то и дело встряхивавшего полковника за плечо.

Иртеньев попробовал пошевелиться, но тело повиновалось плохо, ставшие словно ватными руки никак не хотели подниматься, а попытка чуть больше повернуть голову, вызвала сильную боль немного выше правого уха.

От напряжения прикусив губу, Иртеньев всё-таки сумел поднять руку и нащупал присохшую к волосам тряпицу, под которой угадывался уже затвердевший струп. И тут как-то сразу вспомнился вагон, тамбур, человек, потянувшийся к ручке, и поток морозного воздуха, ворвавшийся через дверь.

Иртеньев бессильно уронил руку и какое-то время, собираясь с силами, лежал, закрыв глаза. Потом слабость понемногу отступила, и полковник смог даже повернуться, чтобы получше рассмотреть, кто же там возится возле печки.

От этого движения прикрытая овчиной лавка, на которой лежал Иртеньев, громко скрипнула, и человек, возившийся у печки, обернулся, так что теперь полковник мог его хорошо рассмотреть. Хозяин избы был высок ростом, слегка сутуловат и, несмотря на седую косматую бороду, выглядел ещё весьма крепким.