— Глупый… — Ревекка лёгким движением руки взъерошила ему волосы. — Просто когда ты оказался моим соседом за столом, да ещё слева, я поняла, что противиться бесполезно.

— Ну, это я понимаю… — Иртеньев покачал головой. — Но чтобы вот так… Почему?

— Почему? — переспросила Ревекка и, оставив шутливый тон, серьёзно сказала: — Ты знаешь, я и сама уже думала, почему… Знаешь, когда ты сел рядом, я вдруг почувствовала своё, родное, наверно, поэтому…

— Родное? — удивился Иртеньев и, внимательно посмотрев на женщину, осторожно сказал: — Мне почему-то кажется, что ты еврейка…

— А тебя что, это смущает? — в бархатных глазах Ревекки мелькнуло что-то грустное и после короткой паузы, она добавила: — И оно что-то меняет в наших отношениях?

— Никоим образом, просто я так подумал.

— Правильно подумал, — кивнула Ревекка. — Да, я еврейка. Только наполовину. Мои родители тоже из Польши. Думаю, они и в Америку уехали только потому, что там на смешанный брак никто не обращает внимания… — Она повернулась боком в своём лонгшезе и в упор посмотрела на Иртеньева. — Да, а как ты догадался? Мне говорят, что я совсем не похожа.

— Не знаю, — пожал плечами Иртеньев. — Может потому, что в наших краях много евреев…

— Может… — негромко согласилась Ревекка и, снова прикрыв глаза, задремала.

Разговор сам собой оборвался, и Иртеньев, тоже прикрыв глаза, слушал, как ветер посвистывает в фалах, густо опутавших мачту, и как глухо бьют в высокий борт волны, только теперь обратив внимание, что огромный корабль под их ударами весьма заметно покачивается.

Так, молча, они пролежали в своих лонгшезах почти полчаса, прежде чем Иртеньев спросил:

— Скажи, а что ты там делаешь в Америке?

— Как что? — удивилась Ревекка. — Конечно, работаю.

Такой ответ был несколько неожиданным для Иртеньева, и он осторожно поинтересовался:

— Работаешь?.. Кем?

— В газете. Репортаж, статьи, информация…

— В какой же? — быстро спросил Иртеньев и, с некоторой иронией, перечислил довольно известные Нью-Йоркские газеты: — «World», «Tribune», «Sun», «Herald»?

— Бывает и там, — Ревекка пропустила иронию мимо ушей и пояснила: — Правда сейчас намечается кое-что получше, но, как говорил мой папа: «Не кажи гоп, поки не перескочишь».

Последнюю фразу она произнесла, хотя и с сильным английским акцентом, на таком знакомом Иртеньеву малороссийском наречии, что полковник даже приподнялся в лонгшезе.

— Ты что и польский знаешь?

— Нет, — улыбнулась Ревекка, — только несколько слов.

— А-а-а, — с некоторым разочарованием протянул Иртеньев и, опять опустившись на лонгшез, спросил: — И о чём же ты пишешь?

— Разное. О движении суфражисток, об успехе Айседоры Дункан в Европе, а последний репортаж был о варварстве русских. — Ревекка необычно оживилась, глаза её заблестели, и она с жаром высказалась: — Ты понимаешь, их миноносец всю ночь болтался среди рыбачьих судов и никому не оказал помощи!

Полковник Иртеньев сам читал сообщение об этом в английских газетах и, не вступая в дискуссию, сдержанно заметил:

— Ты, конечно, вольна думать об этом что угодно, но, мне кажется, что миноносец не был русским.